Дружок - Елена Антипова

– Братья и сестры! И вы, юноша. Горе ваше понятно мне, и Господь, будьте уверены, плачет сегодня вместе с вами. Конечно, Он не оставит нас. Для всех, кто с достоинством и чистым сердцем выдержит все испытания этой грешной жизни, Он приготовил злачные пастбища и вечную благодать. Не оскверняйте душу свою гневом, не берите в руки оружия и не причиняйте боли ближнему, и воздастся вам. Ибо сказано в писании…

– Фройляйн Ева, моя Ева, будет замужем за иноверцем! Она не сможет ходить в молельный дом и жить так, как подобает меннонитке, как можно…

– Юноша, уймите дерзость свою! Так и до греха недалеко, – к сладостной скорби в голосе пастора прибавилась сердитая нота. – Нам жаль молодой Евы, но, видимо, такова ее доля. Не всем из нас достаются равные испытания, но каждому дается по силам его. Что можем мы, смертные, противопоставить Его замыслу?

– Все, мы все должны пойти во дворец и просить за фройляйн Еву! – я бегал глазами по толпе, но никто не смотрел на меня, все, как во время проповеди, повернулись к пастору и склонили головы.

Все, кроме герра Шмидта. Откашлявшись, он сказал:

– Даже если вся община переедет во дворец, хан не может приказать паше отдать невесту. Это их дикие законы. А явись мы сами к Сулейману, думаешь, нас там слушать станут? Зарежут, как баранов, и все дела.

– И то верно. Дела. – Услышав голос отца, я поперхнулся. – Разболтались. Дела не ждут.

И толпа, будто разбуженная его скрипучим голосом, зашевелилась. Первым от собрания шаткой походкой отделился старый Фрезе, а вслед за ним в одно мгновение рассыпалась и вся община.

Отец дернул меня за ворот рубахи, дождался, когда я подниму на него взгляд, и махнул в сторону белого павильона. В этот раз он не пошел со мной, но я и так знал, что должен сделать. Я отыскал широкую кисть, наполнил кювету и бережно, стараясь не расплескать ни капли, начал подниматься на леса, туда, где мне предстояло провести несколько часов, лежа на спине лицом в потолок. Я опустился на лопатки. Окруженная лазурью мельница трудилась и велела работать мне, Волга стремилась к Каспию, деревья и кустарники тянулись к солнцу, а я должен просто покрыть их лаком. Я взял кисть, окунул ее в вязкий состав, провел от верхнего угла ровную полосу. И еще одну, и еще одну, и еще. В месте касания кисти пейзаж становился глянцево-влажным.

Сначала я подумал, что это лаковые пары раздражают глаза и не дают больше видеть четких линий и границ, но потом понял, что плачу, как, бывало, в детстве, в радости веры заливался слезами на скамье молельного дома. Но теперь я был зол и бессилен в своей злобе. Я спустился и, повернувшись к арке, открывавшей вид на сады хана, попробовал помолиться. Господи, укроти мое сердце, не дай мне совершить греха, не дай… Господи, Ты же – любовь.

Я бормотал это, но сам не верил движениям собственного языка.

Нет. Любовь – это Ева.

Я сорвал с себя рабочую рубашку, вытер ею глаза и, как есть, в одних перемазанных краской брюках вылетел в тенистый дворик перед павильоном. Разума моего хватило тогда ровно настолько, чтобы заскочить домой и привязать к поясу кожаный кошель с деньгами, что я берег до свадьбы. Я не думал о том, для чего мне могут пригодиться сваленные в кучу русские, узбекские монеты и ассигнации, но это все, что оставалось у меня своего.

На подступах ко дворцу двое вооруженных стражей оглядели меня, как лекарь осматривает больную корову. Но я успел первым задать вопрос. Конечно, все, что я хотел знать, – это где находится дом Сулейман-паши. Стражники переглянулись и перекинулись словами на неизвестном мне языке. Один из них вытянул указательный палец:

– Эх, далеко, за стеной. В ту сторону иди, там спроси, куда дальше. Но лучше бы тебе взять коня.

Коней на нашем дворе не водилось. Мы не работали в поле, а для дальних переездов всегда брали лошадей у соседей за плату или посильную услугу. Солнце уже поднялось выше минарета, а в нашем молельном доме началось утреннее собрание, но ждать я не мог. Вернувшись в колонию, я начал метаться от одного двора к другому: никто не отзывался на мой стук. Взять без хозяйского дозволения лошадь значило украсть, нарушить заповедь. Но я же верну и заплачу, сколько требуется, потом, потом.

Порог конюшни дома Фрезе, где помимо старика жили два его сына с женами и детьми, я перешагивал, как в ледяную воду нырял. Пролетел в душную, пахнущую сеном темноту и наудачу отыскал в одной из клетей молодого жеребца. Конь смотрел на меня с вопросом, но поддался на ласку, вытянул бархатную морду и без капризов вышел на двор. Сняв с забора седло, я затянул ремни на упругом животе и с третьей попытки с Божьей помощью смог-таки оседлать коня. Молодец, хороший мальчик, я верну тебя сразу, как только закончу нелегкое дело мое.

За пределами ханских садов Хива пахнет прелыми абрикосами, нечистотами и пóтом – конским и человеческим. Несколько раз еще приходилось останавливать прохожих и спрашивать дорогу, но вот он, виден уже дом Сулейман-паши. По богатству он мог бы вызвать ревность не только у каждой из ханских резиденций, но и у самого дворца. Белоснежный, изрезанный в тонкое кружево камень, диковинные росписи, которые даже мой отец при своем мастерстве едва ли решился бы повторить.

Я спешился. Господи, я не хочу никому причинять вреда. Помоги мне незаметно вывести Еву живую и невредимую.

Глава 12

Борьба

– Так и что за гости?

– Какая нетерпеливая.

– Да это ты вечно скажешь «а», а где «б»? Я до сих пор не добилась от тебя, в чем смысл этой вашей канители. И зачем оно тебе надо было?

– Что тебе непонятно?

– Петь, ну извини. Вот ты говоришь: надо себя беречь. А сам? Я потому и…

– Так я же не нарочно себя угробил. Так получилось. Ресурс вышел, металл устал, и конец.

– А если бы…

– Мусь, ну сколько можно! Я умер. Я давно умер. И никакого «если бы». Так бывает, что не одно, так другое. Вечно по смерти все спешат назначить единственного виновного, но это все ложь, утешение для совести живых. Так и здесь. Ты можешь злиться на старую или новую городскую власть, на генералов, на Москву, на чеченских боевиков, на весь народ советский и теперешний, какой он? Российский? Постсоветский? На