Последний полет - Андре Маиссё

Как обычно, гигантские столбы преследуют аппарат, устремляются ему навстречу, перемещаются, дрожа от ярости, замедляя свою бешеную жигу, затем вновь ускоряя её, слегка касаясь крыльев, чтобы обрушиться на них в тот момент, когда казалось, что опасность попасть в западню циклона уже миновала. Едва только успели подумать, что уже избежали этого восстания фурий, как намечается новая лихая атака, захватывающая хвост самолёта. Но вот колонны неожиданно разбегаются, образуя триады сверкающих комет, затем вновь собираются вместе, готовя новую западню. И это вечная схватка, из которой пилот может выйти победителем только верхом на одном из боевых коней, которые Вулкан создал, чтобы в последний раз попытаться помочь титанам победить небеса. А небо продолжает проваливаться в бездну, совершая немыслимые эскапады, а Валькирии продолжают свой поход.

Никогда ещё они не были так счастливы, как в эти часы. Тысячу раз буре казалось, что она уже победила этих титанов неба. Тысячу раз ей казалось, что они уже в её цепких когтях. Тысячу и ещё один раз её объятия вдруг становились нежными, как будто она хотела донести их до ближайшего торнадо, на несколько секунд она дарила им краткие мгновения экстаза и вечности, подобно ревнивой и надоедливой любовнице, стремясь убаюкать их на своей груди и навсегда сделать своими пленниками, вроде Морган, захватившей волшебника Мерлина, чтобы навсегда приковать его к себе. Антуан встретил Мерлина однажды ночью, там в вышине, во время одной из своих схваток с разбушевавшейся стихией. Тогда ему казалось, что он сам призывал его: хотелось, чтобы Мерлин явился и успел спасти его до своего исчезновения. «Вы — последние рыцари этих времён, — сказал он Мерлину. — После Вас, когда Вы исчезнете, не будет ничего подобного, и вот тогда ничто не сможет помешать человеку предать человечество».

— Ты бывал в Рио?

— Почему спрашиваешь?

— Бразильцы хотят присвоить их аэропорту имя Сантоса Дюмона.

— Это хорошо. Я бы хотел познакомиться с ним.

— Сантос Дюмон встретил Мерлина во время своего первого полёта. Ему пришлось пообещать, что никогда крылья людей не будут извергать огонь. Мы не выполнили его клятву.

Ему захотелось быть в это воскресенье в Лоншаме, где гениальный и благородный человек, немного сумасшедший, немного провидец, позволил человечеству совершить первый прыжок, который должен был избавить его от тысячелетних традиций, заставлявших человека жить, уткнувшись носом в землю, ограничив взгляд границами неба, способного уничтожить его, когда птица с крыльями из белого полотна, пробежав сначала метров сорок, взлетела, подобно жаворонку, ласкаемому первыми лучами солнца, совершив полёт, который вечность решила даже не измерять, поскольку отныне она могла увидеть то, что скрывалось за горизонтом. После того, как Икар осуществил свою мечту, как исчезло одно из чудесных свойств богов Олимпа, как человек избавился от своего весомого тела, кто мог бы представить, что он тут же напялит на себя чучело дракона и станет изображать из себя демонов ночи?

В течение веков привязанные к планете цивилизации рабы притяжения, приковывавшего их, как кандалы каторжников, к судьбе, которая заканчивалась ложем из пепла и земли, должны были строить пирамиды, вавилонские башни, чтобы приблизиться к небу. Чтобы позволить избранным видеть своё отображение в зеркале собственного тщеславия и при этом утверждать, что созерцают в нём Бога, они заковали в цепи тысячи рабов и обрекли их на гибель. В течение тысячелетий народы несли на себе следы страданий, которые элита автократов, поставленных, назначенных или избранных, навязала им, дабы удовлетворить свои грабительские и параноидальные устремления. Эти касты вырождавшихся бездельников, жадных до власти, предназначили человеку цель, назначение, роль строителя пирамиды, которая должна была позволить ему заглянуть за пределы низменного состояния, на которое эти рабы были обречены. Человек был вынужден обслуживать их безумства, был прикован к этим безмерным горам прямоугольных камней, уничтожающих всё на своём пути и служащих синонимом отчуждения человека, к тоталитарным устремлениям деспотов, опьяняемых кровью. В своём безумии эти тираны объявили себя богами, ловко используя свою высокопарную риторику, они превращали легковерных в холопов и укрепляли свою диктатуру.

Вчерашние пирамиды давно превратились в механизм бессмысленных утопий, воспевающих Ангела-губителя популистского эгалитаризма. Новые охранители храма иллюзий современности скашивали, как косой, малейшие шероховатости, малейшие различия, те самые чудесные малозаметные нюансы, которые добавляют особый привкус самому простому блюду и превращают обед пахаря в королевский пир. Все контрасты, придающие жизни её вкус, должны были исчезнуть, чтобы по единой модели производить роботов, доставляющих радость своим хозяевам, роботов легко заменяемых, похожих на оловянных солдатиков, которых выдрессировали для бойни. Демагогия властей была полностью направлена на то, чтобы замаскировать их понимание равенства и заставить граждан поверить в то, что искривлённые отражения стеклянных пирамид могли сделать их похожими на самых богатых, самых сильных, самых красивых, самых умных, самых талантливых. Новая пирамида обладала прозрачностью искривлённого стекла, эта иллюзорная прозрачность, создававшая ложное представление о красоте и искажавшая истину, позволяла змеиной лжи ещё сильнее зажать Францию в тисках неволи. Эта пирамида — инструмент отчуждения, порабощения, рабства, — маскировала дворцовый фасад, переплетение прямых и кривых линий, окон и дверей, черепичных крыш, которые казались не такими высокими в глубине сада, каминных труб и статуй, теней и лучей света, передающих историю своей страны. Ложь! Единственной целью этих иллюзионистов было заполучить как можно больше голосов на выборах, заставить прозябать вечно обманутых в нищете, слабости, глупости, грубости. Не осталось следов достоинства у этих эктоплазмов человечества, сформированных интеллектом деспотов мысли.

С противоположной стороны турецкого моря выходец из спокойной страны, где пляжи источают нежное сладострастие Рио, решился однажды разорвать цепи фатализма, которые сковывали крылья человечества, начиная с его разложения. Что значили бури, вынужденные посадки в пустыне, исчезновения в океанских туманах, колонны каторжников на ледниках Анд, с того момента, как пробудился новый мир. Сантос Дюмон открыл новую страницу в истории человечества. После него отпала необходимость в пирамидах, чтобы заглянуть за край горизонта. Теперь люди могли освободиться от утопий, чтобы увидеть своё будущее и реализовать свою судьбу. Но кретины похоронили эту надежду. Они взяли чистый лист бумаги и написали на нём: «расстрелы во имя свободы, которая была для каждого лишь свободой для него самого»[45], расстрел не за что-то, а по анкете. Манифесты там подменяли сердце, а зомбированная свобода игнорировала уважение другого, право каждого выбирать свою истину, выбирать свои главные принципы, псевдосвобода там преследовала за