Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас

Гвоздь взял початок, вылетевший у меня из рук, и начал грызть.

Я просто хочу проверить грязь у нее за ушами, сказал Блоха, дыша Авроре в затылок. Проверить, умеет ли она как следует мыться.

Я сплюнула на землю. Если они друзья Воробья, как тот говорил, значит, он знал, что они придут. Он это допустил.

Дура ты, Петрона, подумала я. Дура, разрешила водить себя за нос.

Нет, крикнула я, когда Блоха потянулся языком к бороздке за ее ухом, прекрати! Аврора всхлипнула. Он отшвырнул ее.

Да, она чистая.

Они ушли, а мы, дрожа, остались лежать на земляном полу. Я зажала уши, но все еще слышала голос Мами. Разберись с этим, Петрона, велела она. Разберись с этим.

19

Синяки

Поздно вечером вернулся папа, и мы все вместе поехали праздновать изоляцию Пабло Эскобара. Нарядились, мама накрасила губы, и мы пошли в ресторан в районе, где было электричество. Передо мной поставили дымящуюся тарелку макарон, потом принесли чай и кусок шоколадного торта, но я могла думать только об одном: почему Петрона боится собственного парня? И почему он угрожал нам обеим – эти его «пиф-паф»?

Все выходные я раздумывала над этим, а когда в воскресенье папа уехал, в дверь вдруг громко постучали. Я бросилась открывать – решила, папа что-то забыл.

– Пап, ты чего?

Но, подняв голову, я увидела на пороге Петрону. Левый глаз у нее распух и не открывался, губа была разбита в кровь и тоже сильно опухла. Я вытаращилась на нее в полном изумлении и отметила, что кожа на опухшем веке переливается черно-серо-красным, но самым жутким было то, что распухшая плоть проглотила не только ее глаз, но и ресницы. Даже кончиков не видать.

Из глубины дома выбежала мама, обняла Петрону и пригласила войти.

– Дверь закрой, – обратилась она ко мне и усадила Петрону на диван в гостиной. – Петрона, Dios mío, что стряслось?

Я пошла в кухню, чтобы принести нарезанную картошку и пленку, ведь именно так лечила мой синяк Петрона в ночь убийства Галана. На кухне я вспомнила парня Петроны и представила его руки, сжатые в кулаки, – представила, как он бьет Петрону. Может, она его бросила?

Картошка дрожала в моих руках. Я сделала глубокий вдох, уняла дрожь и порезала клубень на шесть кусочков.

В гостиной Петрона попыталась улыбнуться, но поморщилась, когда ощутила синяк в углу рта.

– Никто меня не бил, сеньора, – сказала она. – Выходила из автобуса и упала. – Она осторожно потрогала синяк кончиками ногтей.

Мамины брови поползли вверх.

– Такой синяк, Петрона, может оставить только мужской кулак.

– Я упала, сеньора, честно. – Петрона одним глазом взглянула на меня и снова посмотрела на маму. – Можно я проведу отпуск здесь? Дома за мной некому ухаживать.

Мама не моргая смотрела на нее.

– Ну конечно.

Она повернулась к сидевшей на ступенях лестницы Кассандре и попросила принести пластырь. А я и не заметила, как пришла сестра. Интересно, давно она там сидит?

Кассандра фыркнула и пошла наверх, а мама сказала, что та боится вида крови. Я хотела сказать, что кровь ни у кого не идет, но промолчала. Спросила вместо этого:

– А что это был за автобус?

– Что?

– Ты сказала, что упала, когда выходила из автобуса. Что это был за автобус? Ты ехала не к нам, ведь у тебя отпуск, а куда ты тогда ехала?

Петрона задумалась и ответила:

– По делам.

Тут вернулась Кассандра, и мама сказала, что надо обработать раны. Она велела Петроне лечь на диван, и мы втроем стали суетиться над ней. Осторожно, не надавливая, я приложила к глазу ломтик картофеля. Мама накрыла его куском целлофановой пленки, а потом они с Кассандрой закрепили пленку пластырем, чтобы ломтик держался. У меня дрожали руки. Я стала смотреть не на глаз Петроны, а на ее бровь – тонкую, изящную, повторяющую форму кости; это мне помогло, и я смогла дышать. Скользнув взглядом к линии роста волос, я отметила, что у Петроны очень белая кожа на голове, ничего белее я в жизни не видела. Волосы у нее были тонкие и влажные, как будто она недавно вышла из душа; тут я заметила, что на ней мужская рубашка, размера на три больше, чем надо, с отложным воротничком, который, похоже, недавно гладили.

Меня отправили за перекисью. Я принесла пузырек, и мама велела полить перекисью губу Петроны; я это сделала, Петрона наклонилась, а Кассандра промокнула капающую жидкость ватными шариками. Будь я на месте Петроны, я бы закричала, но она не пикнула. Но я знала, что ей больно: маленькие мышцы под ее опухшими глазами подергивались и сжимались. Перекись свободно стекла по раздувшемуся черно-серому синяку у рта, и лишь в одном месте, где кожа лопнула и засохла кровь, она запузырилась.

Когда экзекуция с перекисью кончилась, Петрона нащупала мою руку и сжала ее. Другой рукой я придерживала картофель у ее рта. Мама с Кассандрой пытались прикрепить ломтик картофеля так, чтобы Петрона могла жевать. Ей пришлось подвигать ртом, как будто она ест. Нижняя челюсть осторожно описывала маленький полукруг и смыкалась. Ломтик наконец был прикреплен, а Петрона продолжала открывать и закрывать рот, теперь уже быстрее. Я видела ее розовый язык и белые зубы. Она словно беззвучно рассказывала о том, что произошло, но мы не слышали.

Включили электричество. Наверху загрохотали два радиоприемника и телевизор. Мама с Кассандрой бросились наверх их выключать, и Петрона тут же сжала мои пальцы в кулаке.

– Чула, – сказала она, – когда вы с мамой отвозили меня домой, тебе показалось, что ты там кого-то видела, но ты ошиблась.

Я попыталась отдернуть руку.

– Я бы никому не рассказала.

– Ты же не хочешь, чтобы случилась беда, Чула? – Она потянула мою руку, заставив наклониться.

– Беда вроде той, что случилась с твоим глазом?

– Именно.

– Говорю же, я ничего не скажу, – выпалила я.

Петрона отпустила мои пальцы и погладила меня по щеке.

– Вот и хорошо. – Она откинулась на подушку.

Я растерла пальцы. Если Петрона защищает того, кто ее побил, значит ли это, что она не бросила своего парня? Или это не его рук дело? Может, он наставил на нас руку, изобразив пистолет, чтобы предупредить: Петроне грозит опасность? В таком случае ясно, почему она его защищает. Мне хотелось обнять Петрону, но я ее боялась. Меня пугало ее черное опухшее лицо, глаз, полностью скрытый заплывшим веком. Но это