Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас

– Ах вы хулиганы! Делать вам нечего, добрых людей до горячки доводите!

Мы смеялись, зажав руками рты.

Мама Исы и Лалы сказала, что охранники района прозвали нашу компашку «Сестрами Калле». Я спросила, не потому ли это, что мы все время играем на улице 36, а мама Исы и Лалы ответила, что да, поэтому, а еще «Сестры Калле» – музыкальная группа, и у них есть песня о том, что они хотят свести счеты с мужчинами, которые их обманули.

– Хотите послушать? – спросила она и поставила песню. Та начиналась со слов: «Если ты меня не любишь, я порежу тебе лицо бритвой».

Мы легко выучили эту песенку. Порезать лицо предателя бритвой – это было неплохо, но дальше начиналось самое смешное – вырвать ему пупок и убить его мать в день свадьбы. Соответствуя своему новому прозвищу, мы ходили по темным улицам и горланили песню что было мочи. И от смеха почти не могли идти, цеплялись друг за друга, хохотали и пели.

В тот вечер мы пошли к особняку бывшей нацистки. Его крыша была высокой, как гора, и крыши соседних домов по сравнению с ней казались холмиками. В воздухе парил желтый огонек; он кружил и кружил, скрываясь за одним углом и появляясь из-за другого. Сначала мы решили, что это благословенная душа из чистилища, но потом я разглядела фигуру со свечой, которая ходила по круговому балкону. Я ахнула:

– Нацистка! Это она.

Свеча бросала зловещий отблеск на ее лицо. Лицо было белым, а черты искажали тени. Невозможно было определить, молодая она или старая. Мы сели на тротуар и стали смотреть на огонек, двигавшийся по кругу. Наверное, эта женщина жила одна. Пару раз я отчетливо видела ее профиль, когда она ставила свечу на стол и останавливалась. Грузная женщина в чем-то вроде длинного балахона. Сложно было понять, смотрит ли она в дом или на улицу. Кассандра сказала: странно, что у нее волосы не загорелись, и тут внезапно включили свет. Иса потянулась к машине, чтобы не упасть, а я посмотрела на дом, но женщины уже не было. Мы переглянулись, а потом Лала сказала: «Бежим!» – и мы бросились бежать в наш квартал, Иса с Лалой к своему дому, а мы с Кассандрой – к своему. Бежали без остановки и остановились, лишь когда захлопнули за собой дверь.

* * *

Мама повела нас в торговый центр. Мы с Кассандрой не ходили туда с тех пор, как погибла девочка в красных туфельках.

– Но ведь Пабло Эскобар взрывает общественные места! Ты хочешь, чтобы и нас взорвали? – воскликнула Кассандра, но мама сказала, что жизнь взаперти хуже смерти, и включила поворотник, а потом добавила, что, если мы хотим и дальше торчать в четырех стенах, это можно легко устроить. Она ждала, что мы ответим, но мы молчали.

После слов Кассандры я думала, что в торговом центре никого не будет, но на парковку выстроилась длинная очередь. Я восхищалась людьми, которые не боялись умереть, но у них был такой скучающий вид, точно они не осознавали героической природы своего и нашего поступка. На въезде охранник наставил автомат на наши колеса, а его напарник с зеркальцем проверил дно машины – они искали бомбу.

Внутри мы с Кассандрой сразу побежали на роллердром. Взяли напрокат ролики и стали танцевать под льющуюся из динамиков музыку. Кассандра сказала, что это диско. Она остановилась поправить ролики, и тут рядом нарисовались два мальчика. Они облокотились о бортик и спросили, из какой она школы. Мне не понравился их тон, и я пошла искать маму.

Та сидела за столиком и пила кофе с каким-то мужчиной.

– Как же я рад тебя видеть, – говорил он.

– Я словно вырвалась на свободу. Этот воздух…

Тут мама увидела меня и дала денег, чтобы я купила себе молочный коктейль. Когда я вернулась, мужчина уже ушел.

– А куда ушел дядя?

– Какой дядя? Иди сюда, милая. Сядь, Чула. Давай похихикаем над теми, кто плохо катается.

Я не знала, что это был за дядя, но не удивилась. Мама была неисправимой кокеткой. Из-за этого они с папой постоянно ссорились, и мама в конце каждой ссоры говорила: разве ее вина, что она красива, как экзотическая птица? «А если кто и виноват, то ты, дорогой. Знал, какая я, и все равно женился», – добавляла она. Мама флиртовала с полицейскими, официантами, мужчинами на вечеринках. Но по дороге из торгового центра она вела себя непривычно тихо. Не пропускала велосипедистов, как обычно, и воздерживалась от замечаний по поводу их мускулов, когда мы обгоняли кого-то.

* * *

На следующий день мужчина из торгового центра пришел к нам домой праздновать свой день рождения. Мама зажгла свечи на торте, который купила сама, и даже Петрона пропела «С днем рожденья тебя» вместе со всеми. В конце песни надо было пропеть «и навсегдаааа», но Кассандра пропела «и никогдаааа», чем всех шокировала. Петрона покраснела от смущения, и все рассмеялись, а я растерянно молчала. Мужчина развернул мамин подарок, и Кассандра с расстроенным видом спросила, зачем мама дарит незнакомому дяде такой же галстук, как у папы. Она расплакалась, побежала вверх по лестнице, а мужчина прикрыл лицо рукой. Я решила, что ему стыдно, но потом увидела, что он улыбается. Мама побежала за Кассандрой, крича: «Они разные! Смотри!» − и мужчина тем временем ушел.

Мама сидела в гостиной с двумя галстуками на коленях и повторяла: «Они не одинаковые. Они разные». Но мы с Петроной сидели за столом в кухне и видели, что они были одинаковые: оба голубые, оба с рисунком из золотых ромбов.

– Сеньора, он ушел, – сказала Петрона. – Убрать торт?

– Да выброси ты его, отдай бродячим собакам. Мне все равно.

– А почему Кассандра расстроилась? – спросила я Петрону.

– Никто не идеален, – ответила она и накрыла торт пластиковой крышкой. В тот момент я подумала, что речь идет о Кассандре – что Кассандра не идеальна, – но потом я поняла, что Петрона имела в виду маму.

Кассандра здорово расстроилась из-за мужчины, который приходил к нам праздновать свой день рождения. Нетрудно было догадаться – когда мы ходили по темным улицам нашего района, она только и делала, что искала, что бы такое разбить, или звонила в двери без всякой подготовки, а когда мы подошли к дому нацистки, заявила нам с Исой и Лалой, что мы, то есть она и я,