Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас

пойдем туда и будем светить в окна фонариком. Я ответила, что не согласна, но Кассандра отрезала: «Курица ты». Курица. На все связанное с курами я реагировала болезненно.

Я отряхнула штаны и сказала:

– Ладно, я не боюсь.

Иса с Лалой сказали, что они останутся на стреме. Во тьме силуэт особняка, казалось, подрагивал. Мы с Кассандрой приблизились. Я слышала, как шуршит трава под ногами. Потом трава исчезла, и я не могла понять, по чему ступаю, а Кассандра прошептала:

– Осторожно. Это же сад.

Я схватила ее за рубашку; она шла, подняв обе руки для равновесия и пытаясь не наступать на клумбы. Я подняла глаза, но неба не было видно, темная тень дома нависала со всех сторон.

Вдруг Кассандра резко остановилась.

– Ну и где окно? – спросила я.

– Где-то здесь, – ответила Кассандра. – Держись за меня.

Мы крались по периметру здания; я провела ладонью по стене – та была сделана из какого-то грубого материала.

Кассандра сказала:

– Ага, вот оно. – Она взяла мою руку и приложила к чему-то темному на стене. На ощупь – деревянное. Я провела рукой вверх и прошептала:

– Это ставни.

– Да, – ответила Кассандра. – Вот ручка.

Ставни со скрипом открылись, и мои пальцы уперлись в стекло.

– Ладно, теперь посвети фонариком.

– Я? Почему я? Ты свети, Кассандра, ты старше.

– Нет, ты. Ты младше.

Я отстегнула фонарик от петельки ремня и приставила к окну. Пластик царапнул о стекло.

– Тихо, – шикнула на меня сестра.

– Давай ты, Кассандра, ты старше! – Сердце бешено колотилось.

– Да не трусь ты, включай.

Я нажала на кнопку и зажмурилась. Боялась, что, когда вспыхнет свет, мы увидим за окном нацистку; та будет стоять в окне и смотреть на нас, оскалив зубы, и мы поймем, что все это время она ждала нас, чтобы посветить нам в лицо своим фонариком и увидеть наконец, кто мы такие.

– Ого, – ахнула Кассандра.

Я открыла глаза. Луч фонарика осветил гостиную. Та напоминала музей. Повсюду были развешаны старинные картины, стояли кресла, красивые маленькие столики и куча хрустальных безделушек, сверкавших в луче фонарика, как алмазы.

Лала несмело свистнула из темноты.

– Что ей надо? – спросила я.

Кассандра схватила меня за запястье.

– Выключай, выключай, – зашипела сестра и потащила меня через лужайку.

Я сопротивлялась, пытаясь найти кнопку. А когда нашла и выключила фонарик, за спиной раздался голос нацистки; та, кажется, стояла на пороге.

– Кто там?

Луч ее фонаря заскользил по траве, и мы побежали. Не упали только чудом. Потеряли из виду Ису и Лалу, но в двух домах дальше по улице нашли укрытие: в тени сосен была калитка. Оттуда можно было увидеть смутный контур особняка нацистки и луч ее фонарика. Он скользил по саду и светил во все углы.

Кассандра запыхалась.

– Она никогда нас не найдет.

– Думаешь, она нас видела?

– Нет.

Неуверенно двигаясь в потемках, мы вышли из чужого сада и направились к нашему дому; фонарик решились включить, лишь когда отошли от особняка нацистки на несколько кварталов.

Иса и Лала ждали нас на тротуаре.

– Что случилось?

– Она вас видела?

– С вами все в порядке?

Мы рассказали обо всем, что видели. Кассандра сказала, что видела камин, перед которым лежала медвежья шкура, как в кино, а под каждым столиком был ковер. Я описала безделушки, отражавшие свет: высокие бокалы на ножках в застекленном шкафу, круглые люстры, позолоченные лампы с подвесками, тонкие вазы, в которых не было цветов. Когда луч фонаря падал на эти предметы, они сверкали, и казалось, что вся комната в драгоценных камнях.

– Ох, она наверняка и в самом деле отделана драгоценными камнями, – сказала Лала.

– Хватит уже о доме, вы видели нацистку? – спросила Иса.

Я хотела ответить «нет», но Кассандра выпалила: «Да!» – У нее на шее висела сушеная жаба, – сказала она.

– И глаза светились зеленым даже в темноте, – добавила я.

Сразу после этих слов наши фонарики выхватили из темноты охранника на велосипеде. Медленно приближаясь, он смотрел на нас с подозрением. Этого охранника я не знала, поэтому вежливо поздоровалась: «Добрый вечер». Но охранник вернулся и стал нарезать круги на своем велике.

– Давно вы тут гуляете, девочки?

Он сдвинул фуражку на затылок; лицо у него было бледное, нос большой и такой же огромный кадык. Велосипед ритмично пощелкивал.

– Это наш дом, – ответила Кассандра. – У мамы вечеринка, а мы вышли подышать.

Я повернулась, посмотрела на дом и лишь тогда услышала веселые голоса и тихую музыку. Мама опять что-то устроила.

– А в чем проблема? – спросила Иса.

Охранник остановился.

– Поступил вызов: какие-то хулиганы проникли в дом к одной даме. Вы не видели тут поблизости банды или незнакомых малолеток?

Всматриваясь в лицо охранника, я заметила шишку посередине его носа. Он перехватил мой взгляд, и я повернулась к Кассандре:

– Ты же вроде говорила, что видела, как кто-то бежал в ту сторону?

Охранник тоже повернулся к ней.

Кассандра неуверенно произнесла:

– Д-да, я видела троих, но не разглядела, мальчишки это были или взрослые… Они побежали туда. – Кассандра указала на парк.

Охранник задумчиво посмотрел в сторону парка и поставил ногу на педаль.

– Ступайте домой, девочки, и не выходите. Свежим воздухом потом подышите. – Он подмигнул и уехал.

Как только он уехал, Лала зажала рот обеими ладонями. – Чуть не попались…

Иса ткнула меня локтем:

– А ты зачем вообще с ним поздоровалась, Чула?

– Но видите же, он нас даже не заподозрил, – вместо меня ответила Кассандра.

18

Холмы

Мы с Кассандрой снова пошли в школу и теперь постоянно чувствовали усталость, а потом правительство выступило с заявлением, что Пабло Эскобар в тюрьме. Кассандра скакала и кричала, а мама трясла меня за плечо.

– Чула, ты понимаешь, что это значит? Мы можем пойти в кино! Можем пойти куда хотим, и не надо бояться, что нас взорвут!

Я не показывала эмоций, чтобы мама не потащила меня к психологу.

– Можем? Правда? – ровным голосом спросила я.

Кассандра скатилась вниз по лестнице и побежала с радостными воплями по кварталу; ее голос становился то тише, то громче, пока она носилась туда-сюда. А я застыла на месте, потому что мама меня изучала – высматривала что-то в моем лице. Я пыталась вести себя как можно более естественно, как будто для картины позировала. Через некоторое время мама кашлянула и сказала, что даст Петроне выходной – пусть та отпразднует заключение Эскобара, и даже сама отвезет ее. Хочу ли я поехать с ними? Я ответила: «Конечно хочу», мама кивнула: «Хорошо» и добавила,