Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

Поцелуй был долог, и жадное желание закружило мне голову. Я стал поднимать край её платья (она не надела шаровар), чтобы снять его.

— Ты хочешь меня яланг (голой)? — спросила Сахавет.

— Да, да, — снова сказал я, ища застёжек, которых не было на платье, одевавшемся через голову.

— Отвернись, и ты тоже сними хоть нож и тапанчу (револьвер).

Я действительно забыл о болтавшемся на поясе кинжале и засунутом за ремень маузере.

Я повернулся, закрыл дверь в сарай и мигом снял с себя рубашку и штаны — лёгкий наряд жарких ночей. Обернувшись, я не сразу увидел Сахавет — она лежала в углу на узком и длинном одеяле, употреблявшемся местными жителями в качестве тюфяка. Я опустился на колени перед ней, нежно поглаживая её бурно дышавшую грудь. Её тело было очень тёмным, тёмно-бронзовым и поразило меня. В длинном платье, с высокой девической грудью и тонкими чертами лица, она казалась хрупкой. На самом деле узкий её торс покоился на удивительно широких мощных бёдрах, даже слишком массивных для неё, и такими же были её крепкие, почти слишком толстые ноги с маленькими ступнями.

Странный контраст между точёным торсом, полным девической нежности, и — через перехват очень узкой талии — переход в круто раскрывшиеся, точно крылья, широкие, массивные бёдра, круглый зад и крепкие, почти толстые, но правильно изваянные ноги и поразил меня, и воспламенил гораздо больше, чем ожидаемая слабость невинного тела. Эта неведомая Сахавет была лишь наполовину нежной девушкой, а наполовину — готовой к самой неистовой страсти женщиной, обещавшей могучее и жаркое чувство.

Я поднял её на воздух и снова поцеловал, опустил на одеяло, лёг рядом, прижимая к себе одной рукой за талию, казалось, вот-вот переломящуюся под моей тягой, а другой лаская всё более напрягающиеся до деревянной твёрдости груди и их широкие, чёрные в лунном свете соски.

Моё колено медленно вдвигалось между её колен, с каждой лаской и приливом её желания слегка разжимавшимися.

Вдруг Сахавет перестала сопротивляться и раскрыла бёдра, одновременно отвернув лицо в сторону. Медленно, целуя плечи и груди, я касался концом напряжённого члена её чёрного треугольника, пока её йони не стала горячей и влажной. Тогда я ввёл головку, раздвигая губы, и надавил глубже. Девушка вся напряглась, шепнув «больно», «аста» («потихоньку, осторожно»).

— Сахавет, всё равно будет больно, но очень недолго, помогай мне, — тихо сказал я, — всё быстро пройдёт, подними ноги, открой чатран, обними меня крепче.

Девушка глубоко вздохнула и внезапно, резко, как всё. что она делала, так крепко обняла меня своими сильными ногами, что, будь у меня слабее мышцы, у меня прервалось бы дыхание. Но я устремился весь навстречу её порыву и едва успел прикрыть ладонью её рот, чтобы заглушить крик, вырвавшийся от неожиданности и боли. Она попыталась освободиться, но тут уж я держал её крепко и был глубоко в ней.

Она замерла, и я стал неподвижен на несколько минут, чувствуя, как туго сдавливает меня её йони. Она шевельнула ногами, глубоко вздохнула полустоном и вдруг обвилась вокруг меня с прежней силой. Как бы удивляясь, что я уже глубоко в ней и острая боль миновала, она ослабила напряжение, и я стал медленно двигаться в ней вперёд-назад и до самого предела вглубь. Сахавет было замерла снова, но потом очень помалу стала отвечать мне, и я чувствовал, как всё горячеет её сильная тугая йони. У меня, как обычно, было долго, и девушка дышала всё чаще, обвивая меня за шею руками и отвечая мне бёдрами и животом.

И необыкновенное сложение девушки, и опасность задуманного ею, и недавняя, резко оборванная страсть с врачихой-амазонкой, разбудившая все силы физической любви и не удовлетворённая, — всё это слилось вместе в необыкновенный нервный подъём.

По моему телу пробегала дрожь, такая же, какая сотрясала всё тело девушки, отчего её твёрдые кончики грудей то касались меня, то отстранялись, будто в зазывной любовной игре. Я ещё крепче прижал её к себе, положив руки на крутые выступы её бёдер ниже осиной талии, на пьедестал её силы.

— Бахадур, — шептала девушка, теснее прильнув ко мне, — а думала, такой молодой...

И она цеплялась тонкими пальцами за выступы мышц моей в самом деле сильно развитой мускулатуры.

— Я боюсь.

— Кого? Их?

— Нет, нет! Тебя!

— Поцелуй меня лучше!

Девушка поколебалась и словно в отчаянии вдруг прильнула ко мне, подняв раскрытые губы, закрыв глаза и тяжело дыша.

Она водила ртом из стороны в сторону, как бы усиливая поцелуй или, наоборот, уклоняясь от него, и всё крепче прижимая губы к моим, так что зубы встретились с зубами. Следуя этому слиянию губ, её тело влилось в моё, передавая волнение часто колышущихся грудей и трепетание мускулов её крепкого живота.

— Вот и всё, дильвер, — сказал я, едва окончился первый раз.

— И я могу итти? — наивно спросила девушка.

— Что ты, — рассмеялся я, — это только начало. Но не бойся, больше не будет больно, может быть, чуть-чуть, и то сначала.

— Было очень больно, — созналась она.

— Это потому, что ты такая крепкая, — объяснил я своё мнение, — у других — слабее.

Я заметил, как она старается незаметно ощупать бёдра и одеяло под собой.

— Если хочешь — пойди к арыку, — тихо шепнул я ей.

Она подождала немного, я нежно играл кончиками её грудей.

— Отвернись, закрой глаза, — вдруг потребовала Сахавет, — у меня дрожат колени, я слабая и неловкая.

Я повиновался, и девушка быстро скользнула за полуприкрытую дверь. Арык журчал рядом в одном шаге.

Постепенно ко мне вернулось сознание окружающей опасности, я сел на постели, прислушиваясь и держа наготове маузер, с пальцем на гашетке.

Сахавет вернулась очень скоро, по-прежнему нагая, чуть отблескивая влажной кожей в полумраке, вернее, в полоске лунного света за дверью. Увидев меня, она почему-то чуть слышно вскрикнула и закрыла лицо согнутой рукой.

Я встал, обнял её, снова задрожавшую, и посадил на одеяло, сказав:

— Теперь я.

Повесив на шею маузер и взяв в зубы кинжал, я вышел за дверь, может быть, преувеличивая опасность. Но в шорохе листвы под ночным слабым ветром и в журчаньи арыка скрадывались другие звуки, и соглядатай или враг мог подойти неслышно.