Кельтские сумерки: рассказы - Уильям Батлер Йейтс

старика в руке по крепкой ясеневой палке, а то и по шипастой терновой. Как только они увидели его издалека, палки так и заходили у них в руках из стороны в сторону, как ветви на дереве в бурю, и с шага они перешли на шаркающий старческий бег.

Ждать их Ханрахан не стал и бросился бежать вверх по склону, к вершине холма, который стоял как раз позади его хижины, и бежал, пока не потерял их из виду.

Некоторое время спустя он вернулся, обогнувши холм, по краю канавы, прячась в зарослях утесника, и увидел, что все это старичье собралось кругом его хижины и один из них как раз подцепил на вилы пучок горящей соломы и сунул его под крышу.

— Горе мне, горе! — вскричал тогда Ханрахан. — Старость, и Время, и Немощь, и Хворь — все ополчились против меня, и сам я их на это раздразнил; видно, придется мне вернуться на дорогу. И, Царица ты моя Небесная, головушка ты моя горькая, — сказал он еще, — прости ты мою душу грешную и защити меня от Баллигалийского орла, от тиса с Чужаковой Крутизны, от щуки с озера Касл-Дорган и от горящих факелов всей этой ихней родни, от Стариков!

Видение Ханрахана

Стоял июнь, и Ханрахан шел как раз по дороге невдалеке от города Слайго; шел он, однако же, не в город, а в сторону Бен-Балбена, ибо нашла на него тоска по старым временам, и потому он был не в настроении видеть сейчас людей обыкновенных. Он шел и на ходу пел песню, которая как-то раз сама собой пришла ему во сне:

Когда придем в широкий дол,

Где любящим раздолье,

Нас смерти тощая рука

Не сыщет в этом доле.

Там круглый год цветут цветы,

Там яблоки на диво,

Там реки вкрай текут вином

И пьяным темным пивом.

Там в светлых золотых лесах

Под старые напевы

С глазами синими, как лед,

Танцуют королевы.

Шепнула на ухо лиса:

«Ступи-ка за порог!»

С луною солнце заодно

Тянули поводок;

Лиса шепнула: «Да никак

Бедняк не чует ног,

Увидев раз широкий дол.

Ступивши за порог».

Взыграет сердце — и мечи

Тяжелые в руках

Запляшут, словно бубенцы

На золотых ветвях;

Но всяк убитый встанет жив

И смоет кровь и прах.

Не дай вам бог чего узнать

О тех богатырях.

Не то отложат заступы-серпы[89]

Все те, кто жнет и пашет,

И будут их сердца пусты,

Как выпитые чаши.

Когда под вечер разлито вино

И хлеб нарезан тонко,

Трубу подымет Михаил

И протрубит тихонько.

И рыбохвостый Гавриил

Придет по водам, чтобы

Свой сказ начать о чудесах

На торных водных тропах.

Достанет он серебряный свой рог,

Чтоб истину в вине

Искать, покуда не уснет

На звездной крутизне.

Ханрахан стал карабкаться вверх по склону и петь перестал, потому как подниматься ему было нелегко и приходилось даже время от времени останавливаться, чтобы сесть на камушек и перевести немного дух. И вот во время одной такой остановки взгляд его упал на цветущий куст шиповника, выросший как раз у стены разрушенного рата; ему пришли на память дикие розы, которые он носил когда-то Мэри Лавелл, а после ни одной другой женщине диких роз он уже не носил. Он отломил себе маленькую ветку, так, чтоб оказались на ней и бутоны, и распустившиеся цветы, и снова запел в голос:

Шепнула на ухо лиса:

«Ступи-ка за порог!»

С луною солнце заодно

Тянули поводок;

Лиса шепнула: «Да никак

Бедняк не чует ног,

Увидев раз широкий дол,

Ступивши за порог».

И он опять пошел в гору, оставив рат за спиной, и в голову ему пришли две-три старые песни о любви, прекрасной или же, напротив, злой, и о том, что некоторым любящим удавалось одной только силою страсти пробудить от могильного сна тех, кого они любили, и перенести их в некое призрачное царство, где они с тех самых пор и живут, отринутые лика божьего, в ожидании Страшного суда.

В конце концов ближе к вечеру он взобрался на самую на Чужакову Крутизну, и лег у кромки скал лицом вниз, и принялся глядеть в долину, где уже расползалась от холма к холму сизая дымка.

И пока он так лежал и смотрел, ему стало казаться, что дымка принимает очертания призрачных мужчин и женщин, и сердце его при виде этого странного зрелища забилось от страха и радости. Руки его, и в обычное-то время беспокойные, принялись обрывать с шиповника лепесток за лепестком; он бросал их вниз и смотрел, как они кружатся в воздухе и летят в долину маленьким беспокойным облаком.

Вдруг он услышал музыку — очень тихую, но смеха и слез в ней было больше, чем во всякой прочей музыке. Душа его возрадовалась, и Ханрахан стал смеяться в голос, ибо знал, что музыку такую сотворить может только тот, кто красотою своей и величием превосходит всех людей на свете. А потом ему стало казаться, что нежные лепестки шиповника, которые всё падали и падали себе, трепеща, в долину, стали менять форму, покуда каждый не стал мужчиной либо женщиной там, далеко внизу, в сизой дымке, и был на них на всех цвет роз. А потом единый цвет стал многоцветьем, и он увидел длинную процессию молодых мужчин, высоких и прекрасных, и женщин, статью и лицом подобных королевам; и все они шли не прочь от него, а совсем наоборот, прямо туда, где он лежал на краю пропасти, и проходили мимо; а лица их полны были нежности, каким бы гордым и надменным ни был взгляд; и были они бледные и усталые и как будто искали все чего-то странного, возвышенной некой печали. Их призрачные руки тянулись вперед, и казалось, что вот-вот ухватят, вот-вот соткут из дымки дивный образ — но прикосновенье было им заказано, и шли они в молчании и безгласности.