Закрепщик - Алексей Юрьевич Колесников

Женя Продан села в золотой «Порше» и триумфально уехала с моей улицы, из моего города и из моей жизни.

И кому теперь мои сокровища? Себе!

Глава 16

После отъезда Женя ещё некоторое время писала мне. Пару раз звонила. Впрочем, очень скоро оказалось, что говорить нам не о чем. Поговорили уже обо всём, о чём смогли. Если я тосковал, то не по ней, а по тем нашим дням. Я тогда, кажется, был счастливее.

Женя же источала счастье. Показывала съёмную испанскую квартиру – как в старом иностранном кино. Фотографировала туристов на пляже. (Многие из России.) Хвасталась экзотическими блюдами и напитками. Ещё у неё появилась подружка: крепкая и суровая бабища в шортах до колен, с короткими рыжими волосами. Она родом из Рязани.

В общем, она быстро привыкла жить без меня и это хорошо.

Оказывается, то унылое красное здание, находящееся за кладбищем, в самом укромном уголке города – это следственный комитет. Меня вызывал туда следователь Денис Дмитриевич Загоруйко.

– Да можно просто Денис или Дэн, – сказал он и нагнулся под стол за карандашом, матерясь.

– Хорошо, – я махнул рукой, – допрашивайте, Денис.

– Это опрос, а не допрос.

Мы проговорили часа три. Я как с листа стелил о нашем производстве, о взаимодействии между отделами и системе охраны. Судя по его скучающему лицу, он уже слышал это раз двадцать. Такое лицо было у братика Севы, пересматривавшего свой сериал.

– А ты, например, ну, чисто гипотетически, – уточнил он, – мог бы проникнуть в цех, где делают цепи, и что-то оттуда вынести?

– Конечно. Но только не из сейфа. Да и куда я с краденым дальше проходной? И ещё ведь камеры. В коридорах, по одной в каждом отделе и цехе, в столовой, перед курилкой, – я очень долго перечислял, чтобы вывести его из себя.

– С камерами у вас голяк. Ладно, слушай, а ты сам не знаешь, кто потаскивает золотишко? Если что – между нами.

– Понятия не имею.

– А вот выпилился у вас этот, как его…

– Зинченко Владимир, – подсказал я.

– Он не мог?

– Не знаю. Он дружил с Григорием Александровичем Мельником – спросите у него.

– Знаю. Мельник говорит, что Зинченко не мог.

– Ему видней.

Следователь Денис что-то резкими движениями чиркнул в блокноте с золотым теснением:

– Может, этот Зинченко всё-таки и украл? А потом продал, пропил и повесился?

– Сто пудов.

– Да?

– Точно. Сто пудов. – Я даже бровью вздёрнул, типа: «о, голова!».

Напоследок следователь Денис сказал:

– Кто-то бабками ворочает, а нам разбирайся, да? Вон вчера – износ как износ, а тут весь мозг с вашими родажами сушишь. Ладно, понадобишься – наберу.

Выйдя, я ощутил себя чуть более свободным, но вскоре сообразил, что из-за прогула потерял дневной заработок. Блаженство улетучилось. Немедленно захотелось стащить что-нибудь с производства в качестве компенсации.

На следующий день, в пятницу, мы пошли на похороны Марины Ивановны – уборщицы туалетов. IR – Иван Семёнович Деревянко пообещал двойной отгул тем, кто согласится. Татьяна, естественно, не решилась, а я, Мишка, Элеонора и ещё пару человек сели на двадцать пятый автобус и поехали.

Её убило осколком снаряда. Кусочек подбитой ракеты впился в череп – мгновенная смерть. Женщину провожали сын с семьёй, муж – растрёпанный мужичок лет шестидесяти и какие-то тётки, видимо, соседки.

– Мишка, скажи речь.

– Я? Лучше ты скажи.

– Не могу.

А я правда не мог. Я боялся, что начну материть всех к этому мероприятию причастных.

Его толкнул кто-то:

– Мишка, ты давай. Не трогай его.

Мишка сказал, что наш коллектив осиротел без тёти Марины и что её все любили; припомнил, как она угощала нас в юбилей пирожками. Видимо, её дочь – такая же рыжая женщина, полная и красивая, разрыдалась, не дав Мишке закончить. Он выдохнул с облегчением и подошёл к нам.

– Молодец, – сказал я. – От меня бы не заплакала.

Небо было серым, дул холодный ветер, продрогли ноги и испачкались ботинки отмёрзшим чернозёмом. Рядом, через три-четыре могилы хоронили молодую семью: он, она и двухмесячный ребёнок в гробике, больше напоминающем издали футляр для очков, – соседи тёти Марины при жизни и теперь.

Чуть дальше у посадки прощались с солдатом – зеленоглазым парнем, моего года рождения. Было много молодёжи. На всё кладбище кричала мать погибшего – её усадили в «Ниву» и заперли. Она билась в ней, пытаясь открыть дверь. Машина раскачивалась, как на волнах. Наконец, видимо, муж – отец солдата – отпёр. Женщина побежала к могиле, крича: «Не закапывайте!». Гроб с флагом на верёвках поспешно спускали в землю.

– Нажрёмся сегодня? – спросил Мишка.

– Нет, я до воскресенья потерплю.

– Займи триста рублей, я дома забыл кошелёк.

– Да не галдите вы, уроды! – Элеонора пнула меня локтем.

Только теперь я заметил её раскрасневшееся, совершенно мокрое от слез, обиженное, как у ребёнка, лицо. Бледные губы тряслись, волосы липли к щеке. Она собирала пальцами слёзы по переносице, но они не прекращались.

В автобусе молчали. В районе закрытого теперь Аэропорта включили сирены. Взрыв – рядом. Водитель съехал с обочины и велел всем выйти. Мы отошли от автобуса и стали у обочины задрав головы. Взрыв, но дальше. В небе, которое чуть прояснилось, появились следы от двух ракет. Взорвалось ещё раз, и мы даже присели. Элеонора прикрыла голову руками, шепча: «Ну вот куда бежать, а?» Мишка закурил. Кто-то снимал белые клубни и полосы в небе. Сирена выла громко – динамик находился вблизи аэропорта.

Элеонора опять расплакалась. Поймав мой взгляд, она сказала:

– Никогда им этого времени не прощу, – она выглядела старой.

Взрывы прекратились, но сирены продолжала выть.

– Поехали уже, – попросил кто-то водителя.

– Не имею права, – ответил он, швырнув окурок. – Пока не отменят тревогу – стоим.

– Холодно же.

Водитель нажал кнопку, и двери автобуса распахнулись. Мы расселись по местам и ещё минуты три ждали окончания тревоги. Потом водитель врубил радио – бойко голосил Газманов – и мы поехали.

«Уезжать. Немедленно уезжать, – решил я. – Здесь все умрут».

В воскресенье, первого мая, вместе с Мишкой и Татьяной пошли на шашлыки. В яркой олимпийке и синих джинсах, побритая налысо Татьяна напоминала трудного подростка из позднесоветских фильмов. После химии она похудела. Это даже шло ей. Особенно в сочетании со спортивным костюмом, купленным ещё до санкций. Её глаза сливались с голубым воротником.

По дороге они спорили по какому-то никчёмному поводу. Прекратить не давали накопленные обиды. Мишка, в отличии от очередью хамившей Татьяны, проявлял