Двадцать два несчастья – 4 - Данияр Саматович Сугралинов

я разделю и отдам детям — Сашке и Марусе. Еще не знаю точно, как именно, но, когда мы встретимся на годовщине Беллы, отдам. Скажу, что это доля Сергея Николаевича с гранта. Конечно, Маруська может проверить, но что-нибудь придумаю.

Еще один миллион раздам родственникам тех трех пострадавших пациентов. Да, это не я их убил, в смысле, не Сергей, но раз оказался замаран — людей нужно поддержать. Разделю миллион на троих. Это будет правильно.

Хоть так я смогу искупить чужую вину. Или свою? Черт, уже и не разберешь.

Остается около трех миллионов, и вот на эти деньги мне нужно:

1. Сделать ремонт в квартире Серегиных родителей.

2. Купить им новый холодильник, телевизор и отцу ноутбук. Еще бы и мебель обновить, но это уже обсуждать надо.

3. Сделать ремонт в своей квартире и обновить мебель. Купить хотя бы ортопедический матрац. И ноутбук себе для работы тоже надо. Обязательно.

4. Купить Степке и Танюхе подарки — не сувениры, а нормальные подарки.

5. Оплатить услуги Караянниса.

Караяннис, кстати, прислал счет на оплату и по его меркам дал мне хорошую скидку «по знакомству». Но вышло все равно дорого, чуть больше двух сотен тысяч.

А еще же Валера!

Интересно, останутся ли у меня хоть копейки с этих денег, чтобы доехать до Марий Эл?

Глава 16

Полдень выдался промозглым и сырым. Казалось, влага пробиралась под куртку и оседала на коже мелким неприятным налетом.

Я стоял у административного здания на Бутлерова, разглядывая типичный образец позднесоветского функционализма с оттенком усталого достоинства, какое бывает у отставных полковников. Вроде и служил хорошо, но дотянул лишь до полкана.

Штукатурка местами потрескалась, но фасад явно подновляли, и теперь он выглядел как пенсионер в парадном костюме, который надевают раз в год на День Победы. Широкие окна тускло поблескивали, отражая низкое небо, а у входа топтались курильщики в расстегнутых пиджаках, которые выпускали облачка дыма и пара в холодный воздух. Одним словом, Министерство здравоохранения Республики Татарстан.

Отец Сереги приехал на автобусе, не на машине. Я невольно отметил, что он сегодня при полном параде — затянутый в старенькое, но аккуратное пальто. Его седые усы топорщились по-особенному торжественно, а в руках он нес пакет, в котором угадывались очертания стеклянной банки.

— Давно ждешь, сынок? — спросил он, крепко пожимая мне руку.

— Не-а, — соврал я, хотя приехал на полчаса раньше, чтобы не опоздать.

Отец окинул здание взглядом, в котором читалась смесь почтения и застарелой неприязни к бюрократическим структурам.

— Ленька там, на третьем, — сказал он, понизив голос. — Мы с ним еще в мединституте… Ну, ты знаешь. Это у них новое здание, раньше на Островского сидели…

Я кивнул, хотя знал немного. Из обрывочных рассказов выходило, что Леонид Ксенофонтович и отец когда-то вместе учились, потом их пути разошлись: один ушел в чиновники, другой осел бухгалтером в той самой больнице, откуда меня недавно с треском выперли.

— Варенье взял. — Отец приподнял пакет. — Мамино, из крыжовника. Ленька его с детства любит.

Я посмотрел на банку с мутноватой зеленоватой массой и подумал, что в моей прошлой, московской жизни подобные подношения чиновникам выглядели бы как издевательство. Но здесь, похоже, бабушкино варенье было чем-то вроде визитной карточки, знаком принадлежности к определенному кругу, где люди еще помнят друг друга не по должностям, а по тому, кто с кем за одной партой сидел.

Мы вошли в святая святых, оставили данные на проходной, и нам по телефону вызвали провожающего — тощего клерка с выхолощенным и бумажным лицом. И вот так, то ли под конвоем, то ли с эскортом, мы, как важные персоны, поднялись по застеленной кроваво-алым ковром широченной лестнице на третий этаж, где и обитал вышеупомянутый Леонид Ксенофонтович.

— Колька! Заходи, друг! — широко расставив руки, словно мужик, который показывает размер пойманной в том году щуки, Леонид Ксенофонтович бросился обнимать Серегиного отца.

Он был высок, широк, сед и с большим пузом, которое не скрывал даже дорогущий пиджак.

Вдоволь наобнимавшись и похлопав старого друга по плечам, хозяин кабинета изволил обратить внимание и на меня.

— А это Сережка? Ого-го, какой здоровенный стал! Как вымахал-то! Сколько лет прошло! — Он крепко пожал мою руку и закручинился. — А ведь помню тебя еще таким маленьким, в синих шортиках и розовых колготках! Ты еще тогда на барабане стучал и стих рассказывал про дядю Степу. Помнишь?

Я не помнил, но на всякий случай кивнул. Ведь на кону стояла моя будущая карьера, и я готов был, если потребуется, и стих про дядю Степу повторить, и даже сыграть на барабане.

К счастью, у Леонида Ксенофонтовича было много работы, о чем ему недвусмысленно сообщила пухленькая секретарша — хмурая крашеная блондинка лет тридцати пяти, которая неодобрительно принесла нам чай, пару лепестков лимона на блюдечке, шоколадные конфеты и начавшее каменеть печенье в вазочке. Видимо, из запасов для обычных визитеров со дна табели о рангах.

— Помню! — свирепо огрызнулся Леонид Ксенофонтович и, когда она ушла и закрыла дверь, пожаловался: — Нигде спокойствия нет! А как же я, Колька, хочу вырваться к тебе на дачу, на рыбалку, ты даже не представляешь!

— А мы недавно с Веней там были… — начал рассказывать Серегин отец, но вспомнил, видать, чем все закончилось, и оборвал себя на полуслове. Он все еще переживал и чувствовал себя виноватым за криз дяди Вени.

Леонид Ксенофонтович не обратил на такие мелочи абсолютно никакого внимания, потому что зажегся мечтой и минут десять рассуждал о том, как бы они славно ловили щуку, если бы он приехал к Серегиным родителям на дачу.

По этому поводу они выпили по пятьдесят граммов коньяка, а потом еще по пятьдесят, когда начали вспоминать студенческие денечки.

— И главное, Швабра наша заходит такая в анатомичку, а Федька ей и говорит… — захлебываясь от смеха, вспоминал Леонид Ксенофонтович.

Я молчал, а Николай Семенович временами поддакивал. Больше от нас ничего и не требовалось.

Наконец, они бахнули еще дважды по пятьдесят, прелюдия была на этом вроде как закончена, и Леонид Ксенофонтович изволил перейти к основному вопросу.

Николай Семенович слегка покраснел, глаза заблестели — двести граммов коньяка на голодный желудок давали о себе знать. Я мысленно прикинул, сколько ему еще можно, и решил, что пора сворачивать застолье. А еще понял, почему он приехал сюда на автобусе.