Гурии - Камель Дауд

Но куда мне идти? В Оран? В Релизан? Туда, где я лишилась голоса, к моей сестре, которая захочет узнать, почему я закрыла глаза и убедила Эмира, что умерла?) Седьмое сентября как тридцать четвертое или сороковое ноября. Я спал в номере отеля в Аннабе, объехав местные книжные магазины. Когда телефон зазвонил так поздно вечером, я понял — какая-то плохая новость. Всякий раз, как я отвечал, со мной разговаривали крайне приветливо и ласково. Звонили соседи из Алжира и Батны. Они тяжело дышали, подбирая слова, которые хотели до меня донести. Совершенно оцепенев, я сидел на кровати, и мне казалось, будто я под водой или в пробоине и нас связывает некая нить. Они вздыхали, спрашивали о Боге и моем здоровье, уточняли, что до Алжира и до больницы Мустафа-паши дорога длинная, кто-то говорил, надо выезжать, ведь там мой брат, кто-то — что не надо, ведь уже поздно. Я поехал, и дорога длилась, тянулась, как сама жизнь. Она вынуждала меня объезжать, обрушивая камни на горных трассах. Ветер дул в лицо. Да, я плакал. (Из его левого глаза текут слезы, а я не люблю сидеть рядом с плачущими, они считают, что я обязана им что-то сказать.) Дорога не сдавалась, сопротивлялась, пыталась помешать мне доехать до Алжира. Сейчас я осознаю, что мы разговаривали и спорили на протяжении пятисот сорока девяти километров. «Не надо туда ехать», — твердила она голосом моей матери. «Даже не пытайся доехать. Все станет тяжкой реальностью, как только ты ступишь на землю. Ты больше не сможешь носить на спине инвалида», — и это был голос отца. Какая-то женщина позвонила, пока я перемещался в мире, отличном от нашего. Она кричала нечто невнятное. Эта родственница по линии сватов проклинала нас, «весь род Герди и страсть к книгам». Она твердила, что брат оказался мишенью из-за книг, найденных в его машине. Потом некий мужчина сдержанно представился жандармом и велел прибыть до полудня. Еще какой-то старик выразил соболезнования, я не запомнил его имени, он вроде как знал моего отца. Другая женщина все повторяла: «Благодари Всевышнего. Он вечен», а потом принялась беседовать не со мной, а с Богом. Наконец я добрался до Алжира еще до полудня, ступил на землю, и разочарованная дорога испустила последний вздох. Я направился в больницу Мустафа-паши. Грязные стены, все вокруг кажется непосильной ношей тому, кто идет там по коридору. Тяжесть гор на моем хребте.

Сэндибелл уже умерла, я это понял, потому что царила абсолютная тишина, словно в уши засунули вату. Дитя положило голову на тихую постель, но голова странно наклонилась назад, на шее — толстый слой повязки, гораздо толще, чем у тебя. Брат Бенбадис и супруга тоже умерли, поскольку не пришли ее оплакать. Они навечно отправились в мир иной. В машине, где их зарезали, от них осталось совсем немного. Их сожгли вместе с книгами, которые они перевозили.

В какое-то мгновенье мне привиделся отец. Мелькнул в памяти. И я понял, что остался последним из рода Герди, что не смогу написать продолжение нашей древней истории. И что все предки на меня обидятся. Видимо, наша фамилия исчезнет из-за моего нелепого поединка с отцом. Я разрыдался и покаялся перед всеми. В коридорах больницы на меня поглядывали деловито снующие врачи. Слова уже не нанизывались на нитку, как бусы на шее матери. В ту ночь в Алжире из ученого языка отца исчезли и клей, и страницы, вот так, моя девочка. Листы валялись по полу, по ним ходили, подмечая то, что прятала темнота: неплотно прикрытую дверь в палату с двумя пустыми кроватями, круги под глазами, деталь стула, перегоревшую лампочку в замызганном больничном туалете. Окна в кабинетах, где надлежало получить бумагу для отправки тела в Батну, были открыты, чтобы разглядеть ночь, не знавшую, куда деться. И я поклялся себе, моя девочка, что никогда в жизни не остановлюсь.

Вот уже двадцать лет, как я захожу во все книжные магазины и жду снаружи, если они закрыты. Предлагаю кулинарные книги, книги о потустороннем мире, рае, женщинах в раю, хадисы Пророка, очерки о войне за независимость, на чем неплохо зарабатываю. Знаешь, я даже умудрился жениться; правда, это продолжалось всего несколько месяцев, моя жена вскоре меня бросила, прихватив с собой телевизор и посуду, поскольку она не выдержала присутствия второй жены — странницы, дороги, отнимавшей у нее мужа. Красавица дорога, с такими длинными черными волосами под гребнем солнца. И мне в наказание жену обуяла невероятная лень, тяжелая, как ее тело. Ей было лень расчесывать волосы, вытирать пыль в доме Герди, укладывать лишние книги в коробки, поднимать повыше балдахин в нашей спальне, когда я возвращался издалека и хотел отдохнуть. Ничего не делала. Хорошо, что она меня бросила! Когда зайдешь к нам в дом, увидишь, что все осталось, как во времена былой славы: та же мебель, те же ткани… В битве книг отца с водой матери победила пыль, но не везде. Она победила в углах, на потолке, во дворе; через трещины плиток пробились сорняки, лимонные деревья совсем заросли, богатый урожай лимонов съела тля. Там тебе и стоит пожить и передохнуть, если не знаешь, куда идти. (Я поворачиваюсь к этому безумцу и с удивлением вижу, что левый глаз приоткрылся и обнаружил пустоту его жизни, его безумную надежду.)

Не бойся! Я только хотел сказать, что тебя с твоей отметиной послал Господь. Хорошо, что ты показала свою рану. (Он протянул палец к моей шее, я невольно отпрянула.) Единственное имеющееся у нас доказательство! В реальной жизни никто мне не верит, а я не умею писать. Ты возникла из ниоткуда, и теперь, кажется, у меня появится голос получше. Вот так. Не надо ничего говорить, просто смотри им в глаза и время от времени снимай платок. Между прочим, если хочешь чем-то заняться, можешь работать у нас в типографии в Батне. А теперь скажи: кто это сделал? (Не волнуйся, моя девочка! Мы выберемся из машины и побежим. Дыши глубже и считай до десяти. Вдох, выдох.) Если вот так и будешь ходить босиком километрами, дорога с тебя кожу сдерет (смотрит исподтишка на блузку, разорвавшуюся на плече, и брюки, запачканные на коленях после падения). Ты ведь женщина; она отдаст тебя мужчинам, погубит, предаст, закопает в пустыне. Осторожно! Пусть я и в проигрыше, как и в выигрыше, я спасу тебя, клянусь. Мы поедем в Батну, там ты будешь в безопасности.

Не надо ходить