Перекресток. Тьма в полдень - Юрий Григорьевич Слепухин

никогда, а просто я этот халатик ношу дома – это от Дядисаши, из Монголии, правда! А я как раз сейчас думала о тебе – это просто чудесно, что ты пришел, я тут просто умираю от скуки, правда…»

Володя вошел в комнату, осторожно притворив за собою дверь.

– Заснул! – сказал он торжествующе, сел за стол и придвинул свой стакан. – Как твой зуб?

– В порядке вроде…

– Ну, видишь. Так что ты там начал мне говорить насчет критики?

– Насчет чего? – Сергей посмотрел на него непонимающе. – А, да… я тебе говорю, трепаться надо поменьше, вот что. Не маленький уже, сам понимаешь.

– А что я должен понимать? – вспетушился Володя. – Что я, советскую власть критикую, да? Я тех дураков критикую, которые ее же и дискредитируют, вот кого! Что, у нас в Союзе хлеба не хватает, что ли? Или мыло разучились варить? Ничего подобного: просто сидит где-то дурак, от которого зависит наладить доставку или там производство, не знаю уж что, сидит и в носу ковыряет, а люди должны в очередях стоять! Я понимаю, если бы действительно не было этого, если бы неурожай был или что-нибудь такое… а то просто из-за головотяпства…

– Да ты погоди, чудак-человек, чего орешь. Я тебе не говорю, что ты власть критикуешь, понял? Я тебя только предупреждаю, что о таких вещах трепаться нечего…

– Ладно уж… пей свой чай! А ты чего ж без меда?

– Боюсь, ну его в болото, еще опять разболится…

– Ну, смотри. Налить еще?

– Налей, пожалуй. Слышь… ты чем сейчас занимаешься, во внешкольное время?

– Да так, особенно ничем. Читаю, на каток хожу.

– С Земцевой?

– Ага…

Сергей помолчал, щурясь от дыма, бесцельно болтая ложечкой в стакане.

– А Земцева… одна там бывает?

– Ну как одна? – удивился Володя. – Со мной, я же говорю.

– Ага… – Сергей опять замолчал. – Слышь… а ты с Николаевой не встречался ни разу?

– А ты что, сам с ней каждый день не встречаешься в классе, что ли?

– Да нет, я говорю – не в классе…

– А-а, нет. Вне школы не встречался ни разу. На каток ее не пускают, а иначе где же я мог…

– Кто не пускает?

– Люд… то есть Земцева не пускает, и потом эта ее воспитательница – не знаю, кто она там такая, мне Земцева говорила.

– Ага… а из-за чего?

– Из-за ее отставаемости, из-за чего же еще. Ее ведь чуть не исключили, знаешь?

Рука Сергея со стаканом задержалась в воздухе.

– Как то есть?

– А вот так! Ее директор вызывал к себе, такую снял стружку – что-то потрясающее. Мне Людмила рассказывала. Дир ее спросил, зачем она на кросс ходила, а та говорит – из солидарности с теми, кто в Финляндии. Представляешь дуреху? А он ей говорит: ага, говорит, значит, пойти на кросс покрасоваться своей солидарностью вы можете, а хорошо учиться вам представляется скучным делом? А вы подумали, говорит, о том, что ваш дядя дерется сейчас на фронте за то, чтобы вы имели возможность спокойно приобретать знания? Ну и пошел, и пошел. Знаешь нашего дира – он уж сумеет пропесочить так, что будь спокоен! Вышла от него эта дуреха вся зареванная…

– Ты потише, – буркнул Сергей, – заладил – «дуреха, дуреха»… вовсе она не такая уж…

Володя смутился:

– Да нет, я ведь так, не со зла. Вообще-то Николаева мне очень не нравится, скажу прямо, но, конечно, она девчонка неглупая. Просто сейчас она ведет себя по-дурацки, это ты и сам не станешь отрицать…

– Ничего я не отрицаю… я только говорю, что это еще разобраться надо, почему человек ведет себя так, а не иначе. Со стороны-то оно все просто.

– Да, вообще-то конечно. Послушай, Сергей… а ты что – поссорился с ней? Вы ведь дружили осенью – ребята еще смеялись, что ты всегда ее провожал. Что у вас там такое получилось?

На этот раз Сергей почему-то не разозлился и не оборвал приятеля. Он молча, с угрюмым видом, допил стакан и поболтал оставшиеся на дне чаинки.

– Черт его знает, Володька, – медленно сказал он, глядя в стол. – Сам не знаю, что у нас получилось… может, я и дурака свалял, не знаю… а может, и прав был. Понимаешь… она мне такой казалась… что я на нее смотрел, как… ну, не знаю, с чем это сравнить, – ну, вроде вот как мамаша моя на икону смотрит. Верил, понимаешь, что в ней вот ни на столечко никакого изъяна быть не должно… а она, наверное, просто человек, как и все… с хорошим, с плохим. Скажи вот, Володька, за что она тебе не нравится? Ведь не нравится ж, говоришь?

– Потрясающе не нравится, – кивнул Володя. – У меня к ней просто антипатия. Какая-то она длинная, нескладная… Знаешь, жеребята такие бывают. Я летом в колхозе видел – дурацкий вид, ноги длинные…

– Ну ладно, при чем тут ноги, – отмахнулся Сергей. – А по-настоящему чем она тебе не нравится?

Володя добросовестно подумал.

– Манерой говорить, голосом, – сказал он наконец. – Невероятно противный голос – картавый какой-то, и все скороговоркой. Да, это, пожалуй, главное.

– И дурак же ты, – с внезапным облегчением вздохнул Сергей. – Ты вот и есть жеребенок, самый форменный. Я тебя про ее характер спрашиваю, а он плетет про ноги да про голос! Характер тебе ее нравится или нет?

– Характер? Ну, характер у нее, кажется, ничего. Но ведь для девушки характер не важен. – Володька пожал плечами с бывалым видом. – Важна внешность, манера держаться и так далее.

– Ишь ты, какой мудрец, – прищурился Сергей. – Хорошую ты себе жинку выберешь, можно заранее поздравить.

– Дурак я, что ли, чтобы жениться, – важно сказал Володя. – Я за свободную любовь, если хочешь знать.

– А Земцева про это знает?

– Не думаю, вряд ли. – Володя смутился. – Мы как-то с ней на эту тему не говорили…

– А ты поговори. Может, схлопочешь по уху, тебе это не помешает. Так ты, выходит, за свободную любовь, вот оно что. А комсомольская твоя совесть против этого не протестует?

– Понимаешь, это вообще очень сложный вопрос, потрясающе сложный.