Полуночно-синий - Симоне ван дер Влюхт

– Говерт был пьян в стельку. Он рухнул на постель, а потом перестал дышать.

– Милая, я и не сомневаюсь, что все было именно так, и буду придерживаться этой версии. И никому ничего другого не рассказывай, в том числе мне, тогда никто тебе не навредит. – Она берет мою руку в свою и добавляет:

– Мелис знаком со схаутом ван Вейном, главой управы. Брат Говерта уже был у него, потому что решил, что дело нечисто.

– Мартин. Ему нестерпимо от мысли, что все наследство перешло ко мне после одного года брака.

– Да, Мелис тоже сказал, что у этого брата наверняка есть причины, по которым он хочет тебя очернить. Так что напирай на это.

– А что именно сказал схаут?

– Что хочет задать тебе пару вопросов. Он не сразу ушел – остался, когда Мелис предложил ему выпить, и за пивом рассказал, что врач, осматривавший Говерта, обнаружил, что у того было много красных точек на белке глаз. И что это указывает на удушение.

– Значит, он хочет со мной поговорить… – От Брехты невозможно скрыть, насколько я встревожена. Сердце больно колотится в груди, и я чувствую, как краска отливает от лица.

– На твоем месте я бы не стала тут оставаться. И даже лучше было бы совсем сюда не приезжать.

– Брехта права. – Мы оборачиваемся к двери и видим Мелиса. – Сначала они хотят только поговорить, и вот уже допрашивают по всей строгости, – говорит он.

У меня пересыхает в горле. Я довольно много слышала о допросах по всей строгости, чтобы представить эту процедуру в красках. Перед глазами проплывают картины с тисками для больших пальцев и подвешиванием на дыбе, когда руки выворачиваются из суставов. Такими способами легко добиться признания. Если вина человека не доказана, прибегают к таким видам допросов, полагаясь на то, что невиновному пройти испытания поможет Господь.

– Тебе нельзя здесь оставаться, Катрейн, – говорит Брехта. – Не знаю, где ты была все это время, но лучше тебе туда вернуться.

– Не получится, – шепотом произношу я. – Во всяком случае не сразу.

– Почему?

Я не сразу решаюсь это сказать, но в конце концов честность побеждает.

– Там, откуда я приехала, сейчас чума.

Это сообщение производит еще больший эффект, чем мое невысказанное признание. Брехта прикрывает рукой рот, Мелис замирает на месте.

– Что-что? – Ему с трудом удается произнести эти слова.

– Когда я покинула город, было два или три случая болезни, в том районе, где я никогда не бываю. То есть у меня ее точно нет, – добавляю я поспешно. – Но, сами понимаете, назад я не поеду.

Брехта и Мелис обмениваются взглядом.

– О каком городе ты говоришь? – спрашивает Брехта срывающимся от страха голосом. – Как далеко от Алкмара?

– Далеко, я плыла три дня. Не бойтесь.

Конечно, они все равно боятся.

– От Бреды до нас гораздо дольше ехать, чем три дня. Говорили, что чума в Бреде, но выходит, она ближе. – Брехта смотрит на меня расширившимися от страха глазами.

– Да много чего говорят. И кто решил, что чума идет на север? С таким же успехом она может идти на восток или вообще угаснуть.

Но уже неважно, что я говорю: они вдруг смотрят на меня совсем по-другому. Брехта пятится назад, вытирая руки о фартук.

– Извини, у нас ты оставаться не можешь. У нас нет места.

– Понятно, – говорю я.

– Это правда. Очень жаль.

– Ничего, в Алкмаре полно трактиров. Поищу место в других.

Мы неловко смотрим друг на друга, а потом Мелис жестом показывает на дверь.

– Наверняка ты сможешь найти ночлег в «Голове мавра».

Я киваю, еще раз смотрю на Брехту, которая стоит не шелохнувшись, сложив руки на груди. Но она молчит, и я ухожу.

Глава 37

Больше всего мне хотелось бы просто уехать из Алкмара, но лучше пока остаться здесь. Не стоит появляться в родной деревне, прежде чем я узнаю, какие там настроения. Приплыть в Де Рейп незамеченной у меня не получится: все, кто занимается переправой, делятся друг с другом новостями, а если пойти пешком, то рано или поздно встречу кого-нибудь знакомого. С родными увидеться хочется, но разумнее всего будет подождать, пока они снова приедут на сырный рынок.

Я нахожу неприметный домик неподалеку от Деревянной переправы, в котором пожилая хозяйка Стина сдает комнаты внаем, а сама при этом ютится в сарайчике в саду. Мое теперешнее жилье совсем близко к тому месту, где проводится сырный торг. Это очень удобно, потому что я стараюсь никому не попадаться на глаза. Свежим воздухом я могу подышать в садике у дома, а за его пределы выхожу только для того, чтобы быстренько купить еды.

Жаль, ведь я бы с удовольствием пообщалась со старыми знакомыми и погуляла по городу. Вместо этого я помогаю Стине в огороде. Ей, конечно, любопытно, почему я прячусь от людей. Чтобы развеять ее подозрения, сочиняю историю о том, что не замужем и беременна, так что приходится скрываться от родительского гнева. Тут, в Алкмаре, я жду возвращения отца ребенка: он в море и еще ничего не знает.

Стину вполне устраивает мой рассказ, она наверняка еще и не такое слышала. Она даже вызывается меня защитить, ходит за провизией и готовит, чтобы мне совсем не приходилось выходить на улицу. Мне совестно пользоваться ее добротой, но сейчас я стараюсь об этом не думать. Я ведь ничего плохого ей не делаю.

Спустя несколько дней она возвращается домой с вестью о том, что чума уже какое-то время свирепствует в Гааге, Роттердаме и Делфте и вроде бы уже проникла в Лейден и Амстердам.

– Придет и сюда, – мрачно говорит она. – Еще немного, и наступит наш черед.

– А насколько все плохо в Делфте? – спрашиваю я, но у нее нет ответа. Про Лейден и Амстердам ходят слухи, что там умирает по сто человек в день.

– В Харлеме до сих пор спокойно, так что, может, и нас не затронет, – говорит Стина.

Все с тревогой следят за положением дел в Харлеме. Каждый день люди толпятся у Бревенчатого барьера, пытаясь узнать у шкиперов, есть ли новости.

В Лейдене трупы складывают на улице, чтобы потом их грузить на телеги, в Амстердаме запрещено звонить в погребальные колокола, потому что они нагоняют страх на жителей. Я часто думаю об Адриане и Бригитте.

Несмотря на мрачные вести, жизнь в Алкмаре идет