Доля - Валерий Михайлович Буренков

— Игнат! — позвала она негромко. — Игнатушко…

Она подошла к мужчине и посмотрела ему прямо в зрачки. Они не выражали ни радости, ни удивления. Они были равнодушны, как окна покинутого дома. Доктор и Матвей Ильич, затаив дыхание, молчали.

— Уйдите, — не оборачиваясь, сказала Настя, и они послушно вышли, плотно затворив за собой дверь.

Настя смотрела на стоящего перед собой человека, на Игната. Никто не знает, как ждала она этой минуты, веря наперекор всем, наперекор себе, что он жив. И вот она стоит напротив него, а он смотрит куда-то мимо нее в стенку.

— Игнат! — позвала она еще раз. Но мужчина не шевельнулся, не дрогнули его губы в улыбке и не протянул он руки к ее плечам.

Она подошла к нему еще ближе. Взяла за левую кисть и спокойным, ласковым движением завернула рукав халата. Когда-то на сгибе руки, она помнила это, была большая, похожая на треугольник родинка. Но вся кожа на руке была покрыта страшными красно-бурыми рубцами ожогов.

— Ну, хватит, наверное, голубушка, — тихо сказал доктор.

Настя не слышала, когда он вошел, и не знала, долго ли находилась в палате.

— До свидания, Игнат, — сказала Настя, и, приподнявшись на носки, легко поцеловала его в колючий подбородок. Мужчина вздрогнул, и в первый раз в его глазах мелькнула быстрая неясная мысль.

Не оборачиваясь, Настя вышла в коридор. У окна, скомкав в руках кепку, стоял Матвей Ильич. Он смотрел вниз. Там, на теплых плитах, дети играли в мяч.

— Доктор, а у вас можно брать больных домой? — спросила она.

— Некоторых — да. Родные могут взять к себе, — ответил доктор.

— Я увезу Игната домой.

— Непомнящего? А у вас есть доказательства, может быть, какие-то особые приметы, чтобы подтвердить, что это именно тот человек?

— Нет.

— Непомнящий инвалид. Он требует постоянного ухода. Он бывает злым. Случается и это. Должен вам еще сказать, предупредить, что вряд ли он когда-нибудь будет… здоров.

— Что же делать…

Доктор пристально посмотрел на Настеньку и дрогнувшим голосом спросил:

— Извините, голубушка, как вас по имени-отчеству?

— Настасья Егоровна.

— Настасья Егоровна, вы все обдумайте с недельку. Приедете еще, тогда решим. Ведь если Игнату опять когда-нибудь придется вернуться сюда…

— Не придется. Он поедет домой.

— Хорошо. Подумайте все-таки неделю и тогда… В общем, тогда приезжайте!..

В машине Настя забилась в угол и зарыдала горько и безутешно. Она каталась головой по сиденью и била себя по голове кулаками, словно виновата была в страшном грехе.

— Что ж ты так-то? Не надо бы… — растерянно уговаривал ее Матвей Ильич. «Газик» с бешеной скоростью мчался по узкой проселочной дороге. Ветер разогнал с неба ночные тучи. Солнце рассеяло сырые туманы. Парила под лучами солнца земля. Матвей Ильич подумал об Игнате, о Настеньке, и ему вдруг захотелось увидеть свою жену и сказать ей что-то ласковое, непривычное. Ему стало стыдно, что он равнодушен к жене, все время торопится по делам и совсем не бывает дома.

… По деревне поползли слухи. В сельмаге, когда утром бабы стояли в очереди за хлебом, только и говорили о Долгуше. Бабы в очереди спорили, жалели Долгушу, жалели Игната, брали теплый, чуть отдающий солодом хлеб и расходились по своим домам.

Прошла неделя. Вечером в субботу из дома Долгуши послышалась песня.

Вот и еще год прошел, — подумал старый Кузьмич, разбуженный на своем посту. Над ним на столбе висело черное ведро громкоговорителя. Шла передача последних известий. Кузьмич послушал о новых генералах, которые затевали новую войну, и, думая по стариковской привычке вслух, сказал:

— Эх, вы, генералы-командиры, вам бы Долгушу увидеть, да песню ее послушать… — Он зевнул, перекрестил рот и заснул, прикрывшись полой тулупа. И невдомек было старому, что год еще не прошел и до дня победы было еще далеко.

Ранним утром он проснулся от звука шагов. Кто-то шел по деревянному тротуару мимо правления. Кузьмич открыл глаза и увидел Долгушу. Легко ступая, держа в руке новую косынку, она шагала к околице.

На ней была девичья белая кофта с вышитым воротником и шелковая плиссированная юбка…

Я проснулся в полночь. Но тишины не было. Булькала в туалете вода. Внизу на скамейке глухо разговаривали двое. Где-то далеко на окраине города грохотал металл.

Не двигаясь, лежал я в большой, рассчитанной на двоих постели и смотрел в сторону слабо просвечивающего сквозь штору окна. Я почувствовал, как во мне что-то перевернулось и замерло. Потом тонко заныло в левой стороне груди. Иногда человеку приходится выбирать или гладкое одиночество или трудную любовь, может быть, после которой потеряешь все, что имел, что завоевал уже и что предстояло завоевать. Раньше умирали из-за несчастной любви. Умирают и сейчас, особенно в молодости, но умудренные только недоуменно пожимают плечами. Говорят, что мы совершенствуемся, становимся лучше, здоровее, даже выше ростом. Но как мы спешим. Мы упрощаем отношения со своим любимыми, мы упрощаем себя. Нам некогда. Слишком много всего вокруг нас происходит и мы стремимся не отстать от всего этого и отстаем от своих чувств.

Иногда я кажусь себе бедняком, а иногда предателем. Вот как сейчас, например, когда прорвется тонкая пелена сна и ты очутишься в темноте один на один с собой, со своим прошлым, будущим и настоящим. Мало кто знает нас такими, какими мы бываем в темноте и в одиночестве, в гулкости гостиничных номеров. Утром, побрившись и надев свежую рубашку, мы выпячиваем челюсть и шествуем делать жизнь. Мы выигрываем и терпим поражения, но остается надежда, которая предает нас только ночью, когда окно чуть проступает сквозь темную штору.

Я встал и, шлепая босыми ногами по теплому паркету, пошел в ванную комнату. Я должен был сейчас что-то предпринять, что-то сделать, чтобы почувствовать себя, свои руки, свою кожу, чтобы почувствовать, что я это я. Открыв душ до отказа, я встал под сильную струю. Ледяной поток больно хлестал кожу. Я приходил в себя, в привычное состояние спокойствия и уверенности в своей силе, в своем счастье, в своей минуте, когда мне