Золотое зеркало - Якоб Вассерман

пустил пациенту кровь, наложил ему на спину огромный жгучий горчичник и заставил принять сильнейшее слабительное. Когда через несколько дней это лечение помогло и старый грешник, бледный и исхудавший, как после самой тяжкой болезни, вышел из своей комнаты, милорд встретил его словами: "О мой честный Джемс, как я рад, что ты остался жив! Ты можешь благодарить судьбу, что так дешево отделался: не пройди я тогда мимо тебя и не заметь я твоего болезненного состояния, тебя бы теперь и в живых не было. Но, Джемс, Джемс, -- прибавил он, погрозив пальцем, -- смотри, чтобы у тебя не было более такой лихорадки". Стоит еще упомянуть об удивительном лорде Бекфорде. Этот лорд Бекфорд никогда не приглашал к себе гостей и сам не принимал никаких приглашений. Ворота его парка были всегда заперты на замок и в окрестности ходили лишь баснословные, возбуждающие любопытство слухи о той роскоши, с которой был обставлен его дом. Одного молодого дэнди до такой степени мучило любопытство, что он велел однажды ночью приставить лестницу к стене парка, достигающей двенадцати футов высоты, и перелез через нее. Его заметили и отвели к лорду, который очень вежливо приветствовал его, провел его по всему дому и очень любезно распрощался с ним. Вполне удовлетворенный всем виденным, молодой человек отправился домой, но нашел ворота и калитки парка запертыми на замок, и в парке не было никого, кто мог бы отпереть ему.  Когда он вернулся в замок и попросил помочь ему, то ему ответили, что лорд Бекфорд просит его выйти тем же путем, каким он вошел. Все его возражения не привели ни к чему, и он принужден был снова вскарабкаться на лестницу и перетащить ее на другую сторону. Он проклинал злого врага человеческого рода и уж не чувствовал ни малейшего желания побывать в этом запретном раю.  -- Взамен этого, -- заметил Борзати, -- немец отличается богатством душевных отношений, не свойственным никакому другому народу. Между немцами во все времена встречались характеры, которым недоставало только благоприятных условий, чтобы отличиться на широком поприще. Почему-то немец все еще живет в каком-то неустроенном мире и мраке, лишенном образов, а деятельный и смелый дух, словно каким-то проклятием предков, уничтожается в нем с самой колыбели.  -- Говоря о немецких характерах, -- возразил Ламберг, -- надо преимущественно иметь в виду дворян восемнадцатого века. Как в одичавшем саду можно иногда найти очаровательные цветы, так там вырастали люди, которые в благоприятном умственном климате могли бы создать нечто необычайное. В этом я согласен с вами, Рудольф. Но возможно, что именно на жизни темных и полутемных людей зиждется сила народа, Их горе и их борьба, хотя и не приводят к видимой цели, но подготовляют решительные битвы, разражающиеся в светлые дни истории. Их скрытая частичная работа проникнута назначением целого, как капля воды заключает в себе и объясняет собою океан. Нельзя говорить о немецких характерах, не вызывая из могил теней усопших, особенно в наше время, когда лук хочет сойти за ананас, а душевные сокровища попираются ногами плебеев.  -- Я надеюсь, Георг, что мы можем считать эти слова прологом; мне очень хочется, чтобы вы нарисовали нам картину в качестве комментария, -- сказал Каэтан.  -- Я собрал целый ряд заметок об одной личности, -- ответил Ламберг, -- но я должен сначала привести их в порядок. Я готов завтра исполнить ваше желание: сегодня во всяком случае было бы слишком поздно.  Франциска кивнула головой. Глубокий блеск ее темно-синих глаз не выдавал ее усталости, по лицо ее осунулось. Борзати, Хедвигер и Каэтан отправились домой в свой крестьянский домик. Выйдя в сад, они порадовались, что сквозь разорванный покров туч уже светил месяц. Разумеется, воздух был еще сырой, а земля мягка, как ил, по на небесном своде снова сияли светила и, как призрак, белел свежевыпавший снег на вершинах гор.  Хедвигер попросил у Франциски позволения зайти за ней на следующее утро, если не будет дождя, чтоб погулять вместе. Хотя небо было пасмурно и облачно, и вообще погода вызывала гнетуще-тревожное настроение, Франциска захотела идти гулять, и Хедвигер повел ее вниз к реке. Они осмотрели опустошенные наводнением места, затопленные улицы, вырванные с корнем деревья, покинутые дома и хижины и долго не могли оторваться от зрелища коричневато-желтых бушующих волн, по которым неслись стволы деревьев, кусты, балки, доски, хозяйственная утварь и мертвые животные. Когда они возвращались домой, Франциска утомленно оперлась на руку Хедвигера.  Он заговорил тихим голосом; он говорил ей о своей любви к ней. Она улыбалась, качая головой и глядя на него взволнованным взглядом.  -- В настоящую минуту я не могу ответить тебе ни да, ни нет, -- сказала она. -- Ты для меня много значишь, так много, что я и измерить этого не могу, я не могу измерить потому, что сама нц знаю, где я и куда иду. Со мной нельзя больше заключать условий и сделок, Генрих. Но поверь мне, я счастлива, что ты со мной.  Он молчал, но в его молчании было что-то, заставившее Франциску схватить и поцеловать его руку.  Внезапно она остановилась, и яркая краска разлилась по ее лицу, -- им навстречу шел князь Армансперг. Его глаза смотрели в пространство бесцельно и безучастно, по вдруг он узнал Франциску, и на его лице, привыкшем обыкновенно повиноваться его воле, выразилась беспомощность, возбудившая к нему сожаление. Несколько бесконечно долгих секунд стояли они молча друг перед другом. Потом Франциска быстро заговорила с ним о том, что уже несколько дней живет в этом месте, что собиралась писать ему, но осталась при одном желании, может быть, вследствие дурной погоды, отнимающей у нее всякую охоту действовать. Сначала она говорила с видимым усилием, но скоро разговор принял более спокойный тон, чему не мало способствовала сдержанная, вежливая и добродушная манера князя.  Скоро он уже шел рядом с нею, ведя оживленный разговор, прислушиваясь к которому никто не сказал бы, что он служит мостом через пропасть. Хедвигер дивился про себя; все это казалось ему комедией, он не выносил маскированных положений и не знал середины между откровенностью и притворством, потому что ему недоставало воспитания и снисходительности. Ему казалось, что он теряет Франциску, что она вступает в какую-то новую, чуждую ему область. Ему хотелось схватить ее на руки и унести отсюда.  Князь дошел с ними до виллы, и как раз в то время, как они подходили к пей, Ламберг, Борзати и Каэтан выходили из