Брошенцы - Аояма Нанаэ

сама не заметив куда, ноги вынесли меня на дорожку, идущую от южного входа со станции вдоль зарослей индийской сирени по обеим сторонам. Я миновала парикмахерскую и лапшичную, повернула за угол возле стоматологической клиники и через несколько мгновений оказалась у химчистки через дорогу от еще одной стоматологии, перед знакомой вывеской «Ракушка».

Наружные жалюзи были опущены, рекламный флажок с надписью «Чисто девичья краса» аккуратно свернут и прислонен к стене под козырьком у крыльца. Я взялась поцарапанной рукой с наклеенным пластырем за тонкое древко флажка-виндера и, двигая им вверх-вниз, начала постукивать по тротуару — тихий монотонный стук древка по асфальту отдавался глухими ударами в ночи.

Такое бывало и раньше, не только сегодня. Когда по ночам я тревожилась и не могла успокоиться, ноги сами приводили меня к химчистке, и я принималась стучать флажком. Постепенно я обретала внутреннее спокойствие. Возвратившись домой, сразу же засыпала.

— Брошенцы вернулись.

Едва только я зашла в «Ракушку» этим утром, Ватая указала на картонную коробку, стоявшую на полу у прилавка, — ту самую, которую я упаковала несколько дней назад.

— Склад уже забит под завязку, больше одежду хранить негде. Так что вещи отправили обратно.

— Неужели так много одежды, которую никто не забирает?

— Вещи поступают со всей страны. Ты вообще знаешь, который это по счету склад?

— Ну…

— Я спросила у хозяина нашей химчистки, и он сказал, что складов уже столько, что можно было бы целую деревню в них заселить.

— Деревня складов? Интересно, как там проходят выборы мэра, есть ли у брошенцев право голоса?

— Вот еще, глупости какие.

— Но раз уж коробка вернулась, делать нечего, придется оставить ее в пункте.

— У нас тут и так тесно. Подождем еще немного, и, если вещи так никто и не заберет, Юко, ты… просто выбросишь их, и все.

— Что? Вы сказали «выбросишь»?

— Ну а как? Все равно никто за ними не приходит. Сколько вещей мы с тобой уже отправили на склад — хоть кто-нибудь о них после этого спрашивал? Да все уже давно про них забыли. А если про что-то забыли, значит, его больше не существует.

— Да, но… это же незаконный выброс мусора… И вообще, выбрасывать чужую одежду просто так…

— Вот же ты честная какая, прямо смешно. Мы, между прочим, живем в эру расхламления, так что, можно сказать, выкидывая ненужное, оказываем услугу обществу. Некоторые даже платят деньги за то, чтобы своих старых кукол и плюшевых мишек с почестями похоронить. Так и здесь — мы чистим одежду и выбрасываем ее, чтобы она упокоилась с миром, причем бесплатно. Все равно вещи со склада тоже в итоге куда-то денут. Это всего лишь часть нашей работы — разгребать чужие завалы. Так что просто распакуй коробку и вынеси одежду в день сбора хозяйственного мусора.

— Если уж от этих вещей избавляться, может, хотя бы отправить их в приют какой-нибудь или еще куда-то…

— Ну хочешь — отправь в приют, а хочешь — проведи обряд сжигания, решай сама. Если тебе так жалко, можешь и сама их носить. Но только здесь эту коробку нельзя оставлять. Пространство ведь не бесконечное, это тебе не воздух, которого сколько угодно.

Ватая разложила на прилавке около кассы листы цветной бумаги и принялась делать маленькие конверты. Она прочертила по трафарету линии, аккуратно вырезала по ним форму ножницами, а затем в нескольких местах сложила, склеила, и вуаля — конвертик готов. В такие конвертики мы вкладывали экспресс-талоны — скидочные купоны для тех, кто приходил за своими вещами в тот же день, когда они возвращались с фабрики.

Под прилавком уже стояло столько коробок с этими конвертиками, что даже страшно было подумать, сколько она их склеила. Эта новая привычка появилась у Ватаи около двух месяцев назад. Она говорила, что стоять просто так, без дела невыносимо, а когда руки чем-то заняты, тревожные мысли в голове немного утихают.

Это чем-то похоже на мои ночные хождения, когда я прихожу к химчистке и стучу флажком об асфальт. На тревогу, что мечется внутри нас, и то, и другое, должно быть, оказывает примерно тот же эффект, который оказывает на усталого человека своевременно предложенная мягкая подушка-дза-бутон, на которую можно присесть, расслабиться и выпить горячего чаю.

Я отнесла заклеенную скотчем картонную коробку в уголок с татами, на всякий случай вскрыла ее и проверила содержимое. Брошенцы, упакованные мной несколько дней назад, лежали внутри, завернутые в полиэтилен точно так же, как я их туда уложила. Они были холодными, сплющенными и плотно прижимались друг к дружке, как вяленая рыба в холодильнике.

Я начала вынимать вещи одну за другой и раскладывать их на татами, раздумывая, что теперь с ними делать. И вдруг почувствовала: что-то не так. Чего-то не хватало. На татами лежало восемь предметов, но я точно помнила, что в накладной указывала девять. Немного запаниковав, я проверила накладную и, сверив номера с бирками на одежде, поняла, что пропала кремовая шелковая блузка.

Ту блузку я хорошо запомнила — она была из первоклассного шелка с особым, мягким и влажным мармеладным блеском. Думаю, это была самая дорогая вещь в коробке. Может, кто-то на складе поддался искушению, вытащил ее и взял себе? Но ведь это уже присвоение чужого имущества…

— Юко, где ты там? Иди сюда.

Услышав, что Ватая меня зовет, я торопливо убрала разложенные вещи обратно в коробку и вернулась к прилавку.

Через стеклянную витрину было видно, что у «Ракушки» стоит машина для транспортировки одежды из пункта на фабрику и обратно. Вдвоем с Ватаей мы затянули посильнее горловину наполненной «дыры» и перетащили ее на другую сторону прилавка. Водитель вышел из машины, забрал старую «дыру» и увез ее, оставив нам взамен новую.

После того как моя смена закончилась и я уже села на велосипед, собираясь ехать домой, Ватая вдруг выбежала из химчистки с картонной коробкой в руках. Одним молниеносным движением она пристроила ее ко мне на багажник — тот самый, на который я еще ни разу никого не сажала, — и крепко примотала специальной резинкой.

Так я и приехала домой с этой коробкой. По дороге, всякий раз, когда я сворачивала или проезжала по неровному участку мостовой, со стороны багажника доносилось шуршание, будто в коробке ожили и скреблись крошечные брошенцы.

Я пожалела вещи и не стала оставлять их в прихожей у порога, а принесла коробку в комнату и пристроила радом с низеньким чайным столиком, за которым обычно ела. Края скотча уже начинали отклеиваться, так что