Избранные рассказы - Франк Ведекинд

он не завидует им. Когда он отправлялся туда вечером, он надел на себя маску проповедника. Теперь ему казалось, будто он сам выслушал проповедь. Он вынужден был поверить в невинность там, где меньше всего думал найти ее. Он чувствовал презрение к себе, когда вспоминал о той девушке. Она никогда не желала ничего дурного, и черная судьба постигла ее. За всю свою жизнь он не желал ничего хорошего, и все же не был еще совершенно потерян; это он чувствовал. Впечатление осталось у него на всю жизнь.

Пожар в Еглисвиле

В кантон Ааргау в Северной Швейцарии горные замки лежат друг возле друга чаще, чем в безотрадной Северной Германии крестьянские дворы. Каждая вершина, каждый выступ скалы увенчан старым замком или, по крайней мере, какой-нибудь руиной. Из каждого замка с верхних оков всегда можно рассмотреть в мало-мальски сносную подзорную трубу два или три других замка. На расстоянии немногих миль друг возле друга расположены Вильдег, Габсбург, Брунек, Кастельн, Вильденштейн, Ленцбург, Либег и Гальвиль. Замок Лецбург был куплен моим отцом, когда мне было восемь лет; здесь я провел свою юность. Кроме своего старого высокого замка, городок Ленцбург имеет еще одну, менее отрадную достопримечательность. Это — выстроенный по новейшему американскому образцу, кантональный исправительный дом. Когда поместным владельцам в окрестности нужно выполнить какую-нибудь тяжелую работу, они нанимают в этом учреждении известное число арестантов из числа тех, которые в достаточной степени привыкли уже к своему насильно навязанному им убежищу, чтобы не заставлять опасаться побега с их стороны. Среди таких рабочих нередко встречаются очень тяжелые преступники.

В 1876 году, дома у нас, как раз под скалой, на которой стоял замок, сполз большой кусок лужка и засыпал собою половину улицы. На двадцать футов глубины нужно было прорыть отвесные дырки и проложить стоки, чтобы осушить почву. Мой отец обратился к директору исправительного дома, и тот предоставил в его распоряжение для выполнения этих работ некоторое число арестантов. Надсмотрщик из исправительного заведения сопровождал их. Впрочем и отец мой с утра и до вечера находился тут же. Так как рабочим не позволялось курить, он дал им жевательного табаку. Несколько дней спустя, понадобилась длинная свинцовая труба, которую можно было купить внизу, в городке. Мой отец взял с собой одного из арестантов. На обратном пути я нагнал их у подножия скалы, на которой стоял замок. Я возвращался из школы и шел с ранцем за спиной. Втроем мы начали медленно подниматься в гору. Посередине шел мой отец, несмотря на свои шестьдесят лет еще бодрый и крепкий; он представлял собою наиболее яркий тип человека сорок восьмого года, какого я когда-либо видел. Справа от него шел арестант с своей голубой тиковой куртке, с хмурым лицом, покрытым щетиной от сбритой бороды; на плече он нес свернутую свинцовую трубу. Слева от отца шел я с ранцем за спиной.

— Давно ли вы уже в тюрьме? спросил мой отец арестанта.

— Семь лет.

— А сколько вам еще осталось?

— Восемь лет.

— Что привело вас сюда.

— Я — поджигатель, сказал арестант.

— У вас наверно были долги, и вы хотели получить за свой дом страховую премию?

— У меня никогда не было дома и никогда не было долгов. Я был рабочим. Но... но...

И он рассказал свою историю. Он был родом из деревни Еглисвиль, где он и совершил свое преступление. Мне тогда было самое большее лет двенадцать, но рассказ его произвел на меня такое впечатление, что и теперь еще, двадцать лет спустя, я помню каждое его слово.

— Сусанна Амрейн, начал арестант, — вот-то была девушка! Всем наделил ее Господь-Бог, и наружностью, и внутренними качествами. Всякий человек мог бы найти в ней свое счастье. Правда, она была к тому же дочерью приходского судьи. И вполне могла это. Даже по будням она была всегда причесана и умыта и под юбкой носила белую рубашку. Я же был только батраком в той же деревне, у крестьянина Сутера, и с детских лет я был на пропитании у общины. Я никогда не знал, кто была моя мать, не говоря ужо об отце. Я вообще ничего не знал, ни о мужчинах, ни о женщинах; только со скотом я имел дело, с коровами, с телятами и быками; об них я знал, зачем они существуют на свете, и сколько им лет; о себе саком я этого не знал, пока Сусанна Амрейн не сказала мне, — она услышала это от своего отца, — что мне девятнадцать лет и что через два года меня возьмут в солдаты. Она доставала воду из колодца, а я держал Бети в поводу, потому что молочник отправился в город. Она так смотрела на меня, что я обернулся к ней, я подумал, что она говорит о Бети: такие она сделала глаза. Тебе девятнадцать лет, сказал я совсем громко, привязывая Бети в стойле, и с этих пор со мной пошло неладно.

— Сусанна Амрейн была у меня первой. Никогда, насколько мне помнится, я не осмеливался до сих пор смотреть на нее спереди. Даже во сне, я думаю, я не решился бы сделать это. Каждый раз я взглядывал на нее только тогда, когда она снова отправлялась домой и поворачивалась ко мне спиной. И вот она делала такие глаза. На следующий день вечерок она сказала мне, чтобы я приходил в воскресенье в «Егли». Я сказал, что у меня нет денег. Она сказала, что это ничего не значит. В воскресенье я пошел в «Егли», стал там у дверей и смотрел, как они танцевали внутри. Тут что-то шевельнулось во мне, я не знал, что это такое, я никогда не знал этого и не подумал, что это было наваждение сатаны. Тут подошла ко мне Сусанна Амрейн со своей приятельницей, маленькой Марианной, и они затащили меня в зал. Сперва Марианна должна была протанцевать со мной. У нас с ней ничего не выходило сначала; да и держал я ее недостаточно крепко, но она была так умна, что после третьего круга у нас пошло с ней так же живо, как и у других, побрякивавших своими брелоками, и тогда я почувствовал ужо отчетливее, что со мной делалось что-то совсем особенное. И тут Сусанна Амрейн оставила своего парня и взяла меня из рук у Марианны разгоряченным, как я был, и после этого не танцевала уже ни с кем больше до