Кайрос - Дженни Эрпенбек

качает головой, как будто ей лучше знать, не начнется, и еще сильнее прижимает его к себе. «Господь, властвующий в эфире, скатывает небеса, точно книжный свиток. И на божественную землю обрушатся многоцветные небеса, и на море. И извергнутся на них бесконечные потоки пламени, и поглотят землю, моря и небесную ось, и расплавятся в них дни и самое творение, слившись воедино»[6]. Неужели все рожки, фаготы, кларнеты, литавры, тромбоны, скрипки, альты, виолончели, а также орган и вправду всецело подчиняются этому голосу? «Повсюду воцарится ночь, долгая, неукротимая и жестокая, и настанет она для всех, богатых и бедных. Нагими выходим мы из этой земли, и нагими возвращаемся в нее»[7]. Вина этого мира искупается огнем, но что, если никакой вины не существует? «Прекраснобедрая», вспоминается ему слово из одного рассказа Томаса Манна, когда его руки медленно скользят с ее талии вниз. «Воздыханья, плач и стон/ Землю огласят, и Он/ Суд свершит в конце времен». Он невольно подпевает, вторя латинскому тексту, а руки его тем временем, словно снимая слепок, охватывают ее ягодицы, убеждаясь, что в каждую помещается по одной. И тут трубы возвещают начало Страшного Суда, они уже вот-вот достигнут апогея, они уже так близки к нему, что хор умолкает и вместо этого слышатся отдельные голоса: бас произносит призыв, на который обязаны откликнуться все, безразлично, живые или мертвые, тенор воспевает потрясение, поразившее всю материю при мысли о том, что ей предстоит воскреснуть, альт открывает огромную книгу, в которой записаны все грехи, однако сопрано в самом конце возвышает голос в защиту каждого, отдельно взятого, из обвиненных: сколь плачевен будет мой жребий, когда придет мой черед признаться в грехах? Кто вступится за меня? Если даже праведник не может быть убежден, что судия оправдает его? Оба они по-прежнему стоят здесь, на синем ковре в гостиной, на своем островке, босые, сплетаясь, обвивая друг друга руками и ногами, и только изредка, выплывая из моря своего слепого блаженства, открывают глаза и смотрят друг на друга. Откуда у этой девочки берется такая уверенность? А потом они снова закрывают глаза, чтобы отчетливее видеть руками и губами.

Когда является Господь Сил, он вновь на миг приходит в себя, «rex tremendae majestatis»[8], призывает Его хор, взгляд его падает на сигарету, которую он отложил в прошлой жизни, она превратилась в длинную палочку белого пепла. Рядом лежат наручные часы, когда это она успела их снять? Мы не должны принести друг другу несчастье, говорит он и тянется к ее лону. Она улыбается: вот до чего мы уже дошли. «Salva me, salva me»[9]. Ты должен со мной переспать, говорит она. Тут он берет ее за руку и ведет из комнаты, через столовую, через переднюю, в самую темную глубину коридора, мимо зеркала, в ту комнату, которую он ей еще не показал. Воспомни, Иисусе сладчайший, что это ради человека Ты принял крестные муки. Воспомни, как устал и измучен был Ты при конце пути Своего. Если сейчас Ты отвергнешь меня, все это было зря. Воспомни.

В супружеской постели он ложится с той стороны, где обычно спит его жена, оставляя девушке свою собственную. Ни с одной своей возлюбленной он еще не спал в супружеской постели. Кажется, говорит он, у меня не стоит, я слишком много выпил и слишком возбужден. Не важно, говорит она и берет его в руку. В гостиной, где небесные воинства и судимое Господом человечество остались теперь наедине, между тем совершается распределение: с левой стороны ожидает грешников пылающий адский огонь, с правой стороны уготовано блаженным будущее, в котором непрерывно длится один, непрекращающийся день и никогда не наступает ночь. «Voca me cum benedictis»[10], поют призрачные голоса на черной пластинке, все еще вращающейся. Тот, кто теперь в последний раз обернется и из непреодолимой дали бросит взгляд на землю, увидит, как долог на самом деле путь от могилы до ответа на небесном суде. Почти две октавы он возносился ввысь медленно, полутонами, сквозь плотную массу надежды и страха.

Когда воздыхания и ропот сменяются безмолвием, оба тела, неподвижно вытянувшись, застывают рядом во тьме. Никогда больше не будет так, как сегодня, думает Ханс. Так теперь будет всегда, думает Катарина. Потом сон стирает все мысли, и то, что произошло с ними, записывается им на кору головного мозга, пока они спокойно дышат, лежа друг возле друга.

I/2

В ресторане «Ганимед» на Шиффбауэрдамм жена когда-то сказала ему, что беременна. В «Ганимеде» он со своим издательским редактором отмечал окончание работы над первой рукописью. А теперь он стоит у ресторана и ждет девятнадцатилетнюю девочку.

Девятнадцатилетняя девочка вчера и сегодня, на протяжении всего рабочего дня, помнила, какие у него глаза, нос, плечи. Но как он выглядит в целом, она, возможно, уже забыла. Нетерпеливо идет она навстречу своему воспоминанию.

Ханс еще помнит, какая у нее улыбка и какие у нее груди, но как она выглядит в целом, он, возможно, уже забыл. Но вот же она, сворачивает вдалеке на Шиффбауэрдамм, он сразу же ее узнает. На ходу она покачивает сумкой, она с головы до ног в черном, и когда она подходит ближе, он видит: волосы она зачесала назад, собрала в хвост и завязала черным бархатным бантом. Какое беззащитное у нее лицо, думает он. Сегодня он хотел быть с ней честным, а сейчас понимает, что честным быть с ней должен. В этом сосредоточена вся его стратегия защиты. Кивнув, они проходят мимо стоящих у дверей двоих официантов в длинных белых фартуках, которые играют во Францию, чтобы угодить французским солдатам из Западного Берлина, любящим дешево поужинать в дорогом «Ганимеде» в Восточном Берлине.

Он осмотрительно выбрал столик побольше, к нам еще придет друг, сказал он старшему официанту. Он уже посвятил ее в подробности своего замысла, и теперь они время от времени посматривают, не идет ли запоздавший друг. На закуску, объявил он ей, здесь непременно нужно заказать бульон с бернским соусом, ведь его подают с перепелиным яйцом. Вот они оба и едят бернский масляный бульон, вылавливая ложкой перепелиное яйцо и с удивлением разглядывая это чудо. «Вахтеляй», «вахтеляй», говорит он, делая ударение на последнем слоге, и выжидательно смотрит на нее, поймет она шутку или нет[11]. Она улыбается ему в ответ. Так появляется первое слово в их совместном лексиконе. А еще он принес ей в подарок одну из своих книг, чтобы она знала, что он пишет. Его