Современная румынская повесть - Захария Станку

заливать водой. Слабый ветерок, как сейчас помню, дул с востока. День стоял тихий и ясный. Мирно шелестело море. Так же мирно шелестели бесконечные волны ржи и пшеницы, уходившие в неоглядную даль. В воздухе, пронизанном солнцем, стремительно носились стаи белых чаек. На пастбище у самого горизонта пасся табун низкорослых буланых коней. Из-за холма донесся до меня собачий лай. «Откуда взяться в этой глуши собакам? — подумалось мне. — Должно быть, поблизости есть и люди. Что за люди? Надо посмотреть». Из предосторожности я подобрал на берегу несколько камней и наполнил ими шляпу. Потом зашагал дальше. Вскоре я увидел собак. Целую свору. Они дрались из-за какой-то дохлятины. Собаки настолько торопились насытиться, что не обратили на меня ни малейшего внимания. Их счастье, что они не набросились на меня, потому что я решил защищаться от них с таким же отчаянием, как стал бы обороняться от людей. Мне нечего было делить ни с людьми, ни с собаками, но уж если на меня нападали, то я всегда защищался. И готов был дорого продать свою шкуру.

Отойдя от собак, я выбросил камни и надел шляпу. Солнце изводило меня. Время от времени я останавливался и освежал лицо морской водой. Но главная беда была не в этом. Я, когда был в Тузле, не догадался напиться как следует. От белого хлеба и соленых маслин, купленных у грека, меня снова томила жажда; она становилась тем нестерпимее, чем сильнее пекло солнце и чем больше сказывалась усталость. Спустившись почти к самому морю, я пошел прямо по песку, надеясь найти под обрывистым, берегом какой-нибудь родник. Но вскоре понял, что мои надежды напрасны. Тогда я снова взобрался по обрыву наверх и — о чудо! — наткнулся на навес, сплетенный из прутьев и устланный сухой травой. В тени под навесом дремал на боку молоденький турок. Позади навеса тянулась заросшая плетями полоска бахчи. Блестящие пузатые и продолговатые арбузы и круглые желтые дыни нежились на солнцепеке. Я поздоровался. Турок ответил. Я спросил его:

— Арбузы-то спелые, а, приятель?

— Есть, гяур, есть арбуз, есть и дынь.

— На бахче или под навесом?

— Есть и на бахче, есть и под навесом.

— Достань мне из-под навеса, приятель. Может быть, они похолоднее.

Турок вяло, на четвереньках, дотащился до навеса, поелозил по пучкам сухой травы и возвратился, таща арбуз и лопнувшую дыню.

— Хороший есть, приятель?

Он засмеялся и ответил:

— Есть. Лучши нет.

Мы поторговались, но не очень долго. Жажда вконец измучила меня, и было не до торга. Турок продал мне арбуз и дыню за две леи серебром.

— Дорогой есть, — сказал я.

— Дешевый есть, — ответил турчонок. — Дешевый и хороший есть.

Сначала я съел дыню. После нее жажда не только не прекратилась, но еще более усилилась. Потом съел и арбуз, который оказался хоть не очень спелым, но сочным. И тогда… жажду как рукой сняло. Словно ее и не бывало. Живот мой раздулся и отяжелел.

— Издалека ходим, гяур?

— Издалека, приятель. А как твоя торговля?

— Хорошо идем. День хорошо идем. Ночь — скверно идем.

— Почему? Покупателей нет?

— Ночь гагаузы приходим. Крадем арбуз. Крадем дынь. Гагаузы дурной есть.

— И как же ты отбиваешься?

— Из ружья стреляем.

Он указал мне на старое, ржавое ружье с кремневым курком.

— И что же, стреляешь по гагаузам?

— Спаси аллах! Не хотим застрелить. Хотим пугать. Купим еще дынь?

— Нет, приятель, еще не купим.

— Другой человек приходим. Тот купим.

Я отправился дальше, в зной, по полуденному солнцу. Из норы высунул голову рыжий суслик. Взглянул на меня. Я тоже посмотрел на него. Он тотчас спрятался. Заныла больная нога. Потом заныла и вторая, здоровая.

О господи! Если бы не хромота, как бы я бегал! Господи! И как бы хорошо жил, если бы не моя глупость!..

Хромать я хромал. Но вот был ли я глуп? Много раз я задавал себе этот вопрос. И еще не один раз мне предстояло решать его в будущем.

Пустынная даль впереди. Пустынная даль позади. Такая же пустыня справа. А слева сине-зеленое море, которое вечно шумит и не знает покоя. А разве я знал покой? Ну да, я не море, но и я тоже никогда не ведал покоя. Далеко-далеко пустынное море встречалось с пустынным небом. Шкандыб-шкандыб. Шкандыб-шкандыб. Так ковылял я много часов подряд. Наступил полдень. Прошло еще несколько часов. И вот вдали, у самого берега моря, я увидел акации, которые поднимались к небу и походили на горящие свечи. Я все шел и шел, пока не стали видны красные глинобитные стены. Одновременно показались черепичные крыши. «Похоже, это турецкое село, — сказал я себе. — А может быть, и татарское. Лучше бы татарское».

Я вспомнил, что и в турецких, и в татарских селах по кривым и пыльным улочкам бродят целые стаи голодных, грязных, чесоточных собак. Со мной не было палки. У меня был только нож, с которым я не расставался уже долгие годы. Однако нож от собак плохая защита. И я снова набрал камней. Но уже не стал класть в шляпу, а набил ими карманы. «Если на меня нападут собаки, буду отбиваться камнями. Искалечу одну-другую — остальные сами отстанут. Собаки как люди: если видят, что ты не бежишь, а смело защищаешься и можешь дать сдачи, то в конце концов оставляют тебя в покое».

Ковыляя дальше — с помощью милосердного бога и его захудалых святых, — я подошел к самому селу. По виду крыш и улиц, по маленькому минарету мечети и по окружающим ее домам я заключил, что в селе живут татары. Вот заржал один конь. Потом другой. Затем все смолкло. Уснуло глубоким сном. Мертвым сном.

Я вошел в село. Осмотрелся по сторонам. Ни души. Я огляделся повнимательнее. Мой взгляд упал на худых — кожа да кости — собак, которые лениво дремали в пыли, прячась в редкой тени акаций или возле каменных оград, окружавших дома. Собаки проснулись. Уставились на меня. Зевнули, но лаять не стали. «Ну, — подумалось мне, — если и люди в этом селе такие же порядочные, как их собаки, то, пожалуй, стоит задержаться здесь хотя бы на несколько месяцев».

Я принялся еще более придирчиво осматривать село. Выглядело оно весьма неказисто. Вроде это и не село вовсе. Скорее, жалкий поселок в два десятка домишек — таких селений немало раскидано по Добрудже. Большие дворы окружены толстыми, высокими оградами из неотесанных каменных глыб. Поникшие в недвижном, знойном воздухе акации с потрескавшейся корой, перекрученными уродливыми ветвями и желто-зелеными листьями отбрасывали на улицу редкие, бледные тени. Дощатые