Отступления от гомеровских гимнов - Йоргос Сеферис

воедино в воображении, чтобы получить некоторое представление об античности. При этом и другие произведения, которые при поверхностном взгляде кажутся дошедшими в лучшей сохранности, тоже представляют аналогичные трудности. Что уж говорить о Дельфийском Возничем или о какой-нибудь античной трагедии. А наши непосредственные, свежие ощущения – из чего созданы они? Из жизни нашей, – той, которой мы живем, – невозможно исключить, как ни старайся, сопричастности этой действительности – солнца, которое сияет в настоящий момент, или петушиного крика, разбудившего меня сегодня на заре. Благодаря этим обыденным вещам меняются и те, древние, и только благодаря им, если можно так выразиться, последние могут присутствовать в настоящем.

Море, теперь уже доброе, синего цвета: сочный синий цвет с бело-голубыми полосами вдали[24]. Между Священной Гаванью и Ренией[25] втиснулись слева Като-Рематьярис и справа – Ано-Рематьярис[26]. Дальше, к северу, – Тенос с белыми домами, над которыми возвышается Великомилостивая[27] и высокая гора – Цикняс. Цвет острова невероятно переменчив. Говорят, когда у вершины горы собираются облака, это значит, что будет дуть сильный северный ветер. Знатоки античности отождествляют ее с Герейскими вершинами, о которых говорит Архилох Паросский[28].

Послеполуденные часы мы провели в небольшом храме Диониса с двумя огромными фаллосами[29]. Эти культовые символы бога вызывают в мыслях моих «Гимн к Афродите» – то место, когда все дикие животные следуют за богиней, восходящей на Иду, чтобы сочетаться там со смертным:

καὶ τοῖς ἐν στήθεσσι βάλ΄ ἵμερον͵ οἱ δ΄ ἅμα πάντες

σύνδυο κοιμήσαντο κατὰ σκιόεντας ἐναύλους.

В грудь заронила она им желание страстное. Тотчас

По двое все разошлися по логам тенистым…

(«Гимн к Афродите», 73–74)

В древности годичный цикл вращался в ритме плодородия времен года – весна-лето-осень-зима – в этом вселенском ритме, которому в равной степени подвластны растения, животные и люди, а культ был организован на его основе. Это было так называемое аграрное общество. Наше, современное, общество – индустриальное, и времена года стали почти неразличимы: мы бежали в огромные заводы, вознесшие стены свои между человеком и природой, и плодородие уже перестало быть свойством живых существ, будучи передано машинам. И мы, некогда жившие, движемся к высыханию.

Здесь много хамелеонов и ящериц, но нет цикад. С наступлением сумерек летучие мыши выписывают на мраморах пентаграммы.

Понедельник

На рассвете мы поднялись на вершину гранитного Кинфа.

ЗЕВСУ КИНФИЮ И АФИНЕ КИНФИИ

АПОЛЛОНИД, СЫН ФЕОГИТОНА, ЛАОДИКЕЕЦ[30], –

гласит надпись на мозаике там высоко, на вершине, на одном из выступов Кинфа. Возможно, этот лаодикеец был сирийцем. Этого достаточно, чтобы в мыслях возникли разноплеменные толпы, кишевшие на Делосе в течение двух последних веков до нашей эры. Эмпории[31], транзиты, лавки ростовщиков, самые разные товары, магазины, роскошь и сопутствующее ей убожество. Смесь религий, смесь крови, суеверия и разного рода колдовство. Зевса путают с Ваалом: синкретизм сумерек.

И при этом на мраморной стеле начертано следующее ритуальное правило: верующий, входящий в храм, не должен иметь при себе ни ключа, ни железного кольца, ни обуви, ни кошелька, ни оружия. Он должен быть одет в белую одежду, накануне воздерживаться от вкушения мяса и плотского совокупления. И иметь чистую душу.

Последнее требование указывает, что древние боги уже чувствуют, что дело их кончено, и готовятся уступить место другим богам.

Спускаясь, мы задержались у Кинфской пещеры, которую местные жители называют Драконовой пещерой. Некогда ученые считали ее местом рождения Аполлона, теперь же в ее сверхмассивной конструкции усматривают увлеченность александрийцев искусственными гротами. Как бы то ни было, огромные плиты потолка, уложенные под углом, опираясь одна на другую, захватывают врасплох.

Передо мной – следы труда человеческого. То же было вчера, в античном доме, чуждом какой бы то ни было роскоши: край колодца со следами веревки от ведра, в котором поднимали наверх воду. Глубокие прорези, толщиной в палец рабочего.

Солнце уже поднялось высоко. Внизу, в гавани, корабли то и дело выгружают один за другим путешественников, которые соединяются затем в процессии, направляющиеся к Портику Львов, словно собираясь у врат Ада – si lunga tratta…[32]

Все это собрано вместе. Но что действительно животворно – так это видеть, как свет нового солнца освещает постоянно меняющимися цветами горы напротив и море под искрящейся кожей, когда ветер усиливается снова.

Я задержался у святилища Доброй Удачи, и, несомненно, удача прошептала мне пятнадцатисложным размером фрагмент Архилоха о здешнем море:

Γλαῦχ΄͵ ὅρα· βαθὺς γὰρ ἤδη κύμασιν ταράσσεται

πόντος͵ ἀμφὶ δ΄ ἄκρα Γυρέων ὀρθὸν ἵσταται νέφος͵

σῆμα χειμῶνος͵ κιχάνει δ΄ ἐξ ἀελπτίης φόβος.

Главк, смотри: уж будоражат волны море глубоко,

И вокруг вершин Герейских круто стали облака, –

Признак бури. Ужас душу неожиданно берет…[33]

Вторник, Крестовоздвижения

В полдень мы отправляемся на Миконос. Вчера, у мозаики с Дионисом верхом на пантере[34], пока гид витийствовал, искусно обнаженная девушка в серьгах чрезмерной величины громко зевнула, вынула из сумки флакон с благовонным маслом и принялась страстно растирать свои подрумянившиеся члены:

Pull down thy vanity,

Paquin pull down! –

подбадривает Эзра Паунд[35].

Внизу, у Круглого Озера[36], парят на ветру ветви единственной финиковой пальмы. С трудом прощаюсь я с Делосом и с «Гимном к Аполлону», который привел меня сюда. Мне понравилась эта золотистая земля, скудная зелень и быстро меняющиеся краски, искупающие постоянное сосуществование с развалинами. Я насладился бережливым отношением к нам вечером – оказанному гостеприимству. Уезжаю я, сказать по правде, не особенно обогатив прежние мои знания новыми сведениями из археологии. Впрочем, как учится поэт? Он всегда узнает нечто новое. Чувствую, что это «нечто» я беру с собой: его дыхание и, возможно, также покровительство бога, а это – немало.

Так и мы посещаем этот остров, который прожил столько веков, не имея никаких доходов, кроме обещанного благоволения Лето. Каллимах – мы с ним стали добрыми друзьями – составлял мне компанию по вечерам. Он и рыбак Панагис.

Опасность такого рода путешествий состоит в том, что они пытаются поглотить своими обломками. Однако тому, кто обладает жизнью и силой, они даруют в некотором роде упразднение времени. По сути, мы посетили Делос так, как посетил его по пути к Трое Одиссей. Если вспомнить слова