Годы возмужания - Ахняф Арсланович Байрамов

округе, во всех ближних и дальних аулах, как расторопного и умелого плотника, настоящего мастера. Но и недолюбливали за прижимистость, расчетливость во всем. Сам же он отдавал должное Исангулу. Так уж заведено, что настоящий мастер в душе признает мастерство другого.

— Кузнец он хоть куда, шельмец! Далеко пойдет, если жизнь сложится как надо.

Такая похвала радовала Залифу, хотя она и не показывала виду. И потом… Что ж это такое происходит? Что же это она, влюбилась, получается? Так и подмывает в сторону кузнеца посмотреть. «Ну, нет, ни разу на тебя больше не взгляну! Подумаешь…» Но на следующее утро, отправляясь к ключу за водой, замедлила шаги, проходя мимо кузницы. И вдруг она со страхом почувствовала, как разом слетела с нее решимость, что она не может не обратить на джигита внимания.

— Залифа! — послышался непривычно робкий голос Исангула.

Она обернулась. Исангул, раскрасневшийся, в расстегнутой до пояса полотняной рубахе, с молотом в руках стоял у горна:

— Залифа… хылыукай[5], я вижу, крючки железные надо на твое коромысло приделать. Я недолго.

Он снял с ее плеч коромысло и, не слушая ее робких возражений, взялся за дело.

С того дня Залифа, уже не оправдываясь перед собой, сама искала любой пустячный повод хотя бы для мимолетной встречи. Ее как магнитом тянуло к нему. И незаметно эти встречи становились все более частыми, все более продолжительными. И тут случилась беда…

Однажды ночью нагрянули из города конные жандармы и арестовали отца Исангула. Аул переполошился. Жандармы смертельно перепугали и отца Залифы. Он отчаянно боялся властей. И, конечно, напустился на дочь:

— Чтобы я больше ни единого слова не слыхал про сына этого ристана[6], — заорал он, махая кулаками. — Прибью!

К тому времени Залифа уже не мыслила своей жизни без Исангула. Их встречи, теперь уже тайные, продолжались, но в них появился привкус горечи и тоски… Однажды Залифа подарила ему связанные ею белые перчатки и вышитый платочек — символ любви… Исангул долго молчал, говорили лишь его горячие, полные признательности глаза. Наконец он, не выдержи и, осторожно коснулся ее хрупких плеч.

— Залифа, милая… А что скажет твой отец?

Залифа про себя отчаянно страшилась отцовского гнева, но, не подавая виду, она посмотрела ему в глаза:

— Не вечно же мне у отца жить, Исангул…

Исангул крепко обнял ее — так, что у нее перехватило дыхание, — и шепнул:

— Любовь моя…

Залифе в ту пору исполнилось восемнадцать. Когда она, плавно и упруго покачиваясь под тяжестью коромысла, под тяжестью ведер с водой, шла от родника, многие односельчане задумчиво смотрели ей вслед, слушая, как позванивают ее узорчатые сулпы[7], вплетенные в длинную косу… Да и отец видел, как дочь наливалась как анисовое яблоко. От сватов отбоя не было… Но отец, уповая на богатый калым[8], давал сватам от ворот поворот. Было у него заветное желание: выдать Залифу за сына старосты. Брак сулил ему крупный куш. Узнав об этом, Залифа едва не потеряла сознание. И в отчаянии, не думая о последствиях, решилась на опасную ложь. Упала перед отцом на колени.

— Атайым[9], атайым, прости меня, но… но я уже жена Исангула!!

Отец выронил из рук шило, которым ковырялся в хомуте.

— Что? Что слышат мои уши?!

Залифа, дрожа от страха, повторила одними губами:

— Я уже жена Исангула…

— Чья жена?! — проревел он. — Ах ты, сучья дочь!

От его крика дребезжали стекла в избе… Ременная плетка черной змеей обвила плечи Залифы, но она, замирая от боли, только стиснула зубы.

— На тебе! На, на!.. Со змеенышем, с отродьем отверженного вздумала меня породнить?! Чтоб я сидел за одним столом с ристаном?! С голодранцем, у которого ни земли, ни дома, ни даже захудалой курицы?!

Мать пыталась вступиться за дочь, по он и ее избил до полусмерти. И снова принялся за полуживую Залифу…

Ее выгнали из дому. Она ушла к кузнецу. Там с радостью ее встретили. Они стали жить с Исангулом, несмотря на пересуды соседей и проклятья горластого муллы. А вскоре вспыхнула первая империалистическая война…

Залифа, проводив мужа на войну, все эти тяжелые годы жила со свекровью Таузихой в полуразрушенной лачуге. Перебивались как могли — лишь бы выжить, лишь бы дождаться Исангула.

Таузиха была терпеливой, на редкость уравновешенной женщиной. Она никогда не притесняла свою покорную, уважительную и работящую сноху. Узнав в свое время о намерении сына жениться на дочке богатеющего плотника, не стала препятствовать. Сказала только:

— Отец твой очень просил тебя вернуться на завод. Согласится ли поехать твоя будущая жена?

— Хоть на край свет она поедет со мной, матушка…

Мирхалитовы — родом из Белорецка. Какими же ветрами занесло их в этот далекий аул по другую сторону Башкортостана? Так уж получилось, что сталевар Нигмат Мирхалитов привлек к себе внимание царских ищеек и был сослан на каторжные работы в Тобольскую губернию. Полиция еще немного раньше взяла его под неусыпное наблюдение. По их списку Нигмат проходил как опасный агитатор и социалист.

Таузиха, не желая расставаться с мужем, отправилась с ним в далекие таежные края.

По возвращении с каторги они вместе с Крайновым некоторое время работали в уфимских железнодорожных мастерских. В девятьсот пятом приняли участие в вооруженном восстании. Выступление рабочих было жестоко подавлено. Начались повальные аресты, казни. Спасаясь от преследования, они исколесили пол-России.

Однажды промозглым осенним вечером девятого марта, направляясь в Бузулук, Нигмат вынужден был завернуть в ближайшую деревню. Так они оказались к Кайынлыкуле. Таузиха была тяжело больна, и ей нужен был хотя бы кратко временный отдых. Да и сын Исангул чувствовал себя неважно…

Телега, по самую ось утопая в хлюпающей грязи, остановилась на окраине аула. Нигмат тяжело вздохнул, окинул усталым взглядом бедный аул, насупленный и тихий в угрюмую вечернюю пору. И вздрогнул: неподалеку, резко выделяясь на фоне свинцового неба, маячила виселица. Набухшая от влаги веревка с петлей, как бы в ожидании очередной жертвы, зловеще качалась на ветру…

«Что же мне делать? — грустно думал Нигмат. — Дальше ехать нельзя, жена не выдержит. Придется задержаться, пока ей станет лучше. Авось пронесет, может, не догадаются искать меня здесь жандармские ищейки. А там видно будет. Документы вроде надежные…»

Так политический преступник Нигмат Мирхалитов превратился в кузнеца Сабира.

Староста, увидев у Сабира множество инструментов, небольшой кузнечный мех, молот, наковальню, заговорил более приветливо. Он снизошел до того, что пригласил в дом, угостил чаем, благожелательно побеседовал. Дело в том, что в ауле не было своего кузнеца. Староста милостиво дозволил жить в низеньком,