Последний доктор - Анна Николаевна Ревякина

по картофелине за раз, а насыпать целую картофельную гору, чтобы оценить весь размах. Невозможно рассмотреть воду, глядя на действующий водопад, но возможно увидеть всё до мельчайших деталей, если жидкость разлилась морем.

Как много слов я уже произнесла, как много слов мне предстоит ещё сказать сегодня, в день, не предназначенный для беседы. И все они будут впустую, ведь чтобы понять что-то, надо сказать всё разом в одно мгновение, на одном выдохе, а не растягивать во времени; ведь понимание возникает только тогда, когда пройдено расстояние – дистанция, необходимая для того, чтобы смотреть вдаль, или прожитый отрезок, специально созданный для оглядывания.

5

Я принесла Вам книгу. Понимаете, когда я была маленькой, мы с отцом по очереди читали книги, а потом делились друг с другом впечатлениями. Впечатлениями, которые возникали после прочтения – через несколько минут. А потом сверяли их через дни, недели, месяцы. Ощущения от прочитанного видоизменялись с течением времени, выхолащивались, наносное выпаривалось, и оставались только крупицы соли – каркас замысла, как образчик идеальной ретроспективы бытия.

Разумеется, так было не со всеми произведениями. Очень часто папа читал скучные, смертельные книги о репрессиях и прочих «радостях» сталинского периода. Различные дневники и откровения выживших, с трудом доставаемые издания с пометкой «совершенно секретно» заполоняли нашу библиотеку. Но иногда мы с ним читали что-то жизнеутверждающее, совершенно неисторическое, витиевато гениальное. Маркеса, Набокова, Миллера, Хемингуэя. (Последний был не слишком витиеват, но определённо гениален.) Послевкусие, ломота в конечностях, передозировка прочитанным, как правило, были гораздо приятнее самого процесса чтения. После мы не просто не начинали новое произведение, а оттягивали момент расставания с героями, пребывая в состоянии мистического погружения в суть увиденного, услышанного, прочувствованного.

Беспомощные, сами по себе ничего не значащие буковки, заполонившие огромную снежную равнину равнодушной бумаги, складываются в слова, предложения, абзацы, главы; увлекают за собой в удивительный ладный мир, созданный в чьём-то воображении. Мир абсолютный, но вместе с тем и абсолютно неприспособленный к другому миру, начинающемуся за острым краем листа. Как жаль, что книги обладают общечеловеческим жизненным свойством, склонностью к завершению! Было бы хорошо, если бы они никогда-никогда не заканчивались, так, как это умеет делать абсолютная любовь, перетекать в некую смысловую вечность.

Мы часто проделывали с отцом следующее: быстро-быстро прочитывали, а потом смаковали ускользающую реальность, проговаривая слово за словом, чтобы ещё раз почувствовать. Как правило, я подмечала детали, упорхнувшие от него, он же в свою очередь умел трактовать замысел так, как умеют это делать только отцы-одиночки, посвятившие жизнь ребёнку.

Мой отец – это зрелое воплощение моего внутреннего мира, может быть, я скажу сейчас банальность, но и я для него была своего рода книгой, которую он, как грамотный перечитыватель, знал наизусть, от А до Я, в то время как мне самой вся моя прошитая суровой нитью конструкция была недоступна. Над самим собой не возвысишься, со стороны не глянешь, страницами не пошелестишь, не сравнишь себя сегодняшнего с собою вчерашним. Для него же это было занятием простым и в какой-то мере обыденным, ведь всякий воспитыватель живёт только сравнительными характеристиками, что было до воздействия и что стало после.

Я принесла Вам книгу, понимаете? Вы понимаете, что это значит?

6

Если задуматься о равноудалённости людей друг от друга, то с первого взгляда может показаться, что всё сходится. Друзья, идущие впритирку, знакомые на расстоянии вытянутой руки, случайные попутчики – точки на карте страны, не соединённые прямой линией, супруги, впаянные в тела друг друга, родители и дети, прошедшие обоюдный путь от единства к одиночеству. Все эти привязки и привязанности, в основе которых лежат две нити, от человека к человеку. Так почему же бывает часто, что одна из этих нитей натянута, словно гитарная струна, а вторая повисла и едва не волочится по земле? Почему случается так, что в едином каркасе человеческих отношений доминанта неэстетичной лямки бюстгальтера, болтающейся в районе локтя как намёк на интимную близость, не в состоянии преодолеть трещащую натянутость другой стороны?

Несколько лет назад я потеряла близкого мне человека. Моего подлинного Гарика, горемычного далёкого друга, сына покинутой сверхдержавы, четырёхъязычного мальчика, топчущего рекламные пастбища Швейцарии. Между нами всегда пролегали километры по земле, но что могли они в сравнении с желанием быть ближе, родней, узнаваемей? А могли они только одно – удерживать физику наших тел в состоянии сбалансированного спокойствия относительно точки эмоционального риска. Риска свихнуться до наступления конца света, обезуметь в патологическую привязанность эпистолярного жанра. «Сегодня мне письма не принесли…» – это ещё Ахматова отметила, указывая на невыносимость этого самого сегодня, если оно лишено письма.

За всё то время, которое у нас было, мы написали друг другу около четырёхсот писем. Не так уж и мало, если учитывать, что втиснуты они были в довольно короткие периоды его хорошего самочувствия. Откровенность умирающего в совокупности с откровенностью сострадающего – то, что наполняло наше тогдашнее. Откровенность была смыслом существования той переписки, никогда не знавшей бумажного варианта, запахов рук и ручек. Мы, запахнутые в общее пальто неизбежности, стояли на ветру обнаруженных перекрёстков, перебирали возможные смыслы слов, складывая их в бессмыслицу предложений. «Любовь – это всегда крест, независимо от места, занимаемого человеком, относительно объекта чувства. И крест любить гораздо приятней креста только принимать любовь, не говоря уже о том, что значительно эстетичней». Эстетика – вот тетива, натянутая до предела, возгонка истины, без суррогатности и фальсификаций с мемуарами и любовными историями, переписанными биографами на свой лад.

Мы познакомились осенью нечётного года, уже в этом веке, октябрь был полон сил и различных выделений, как небесного происхождения, так и телесного. Безостановочно моросил мелкий дождь, не дававший сомневаться в том, что скоро наступит зима, острая болезненная зима переосмысления. «…В конечном счёте, всегда исключаются неточности и зависимости, как признаки слабости. В конечном счёте, за слабости нам бывает стыдно, что, впрочем, не отменяет того, что стыдно бывает и за сильности». Время тикало в правом углу монитора единственным свидетелем нашего диалога. Весь остаток осени и зиму я развивала в себе аллергию на звуки, культивируя зависимость от собственного почтового ящика. Аркадий Анатольевич, я не вижу смысла рассказывать подробно, о чём мы говорили, ведь это не столь и важно. Знаете, бывают иногда такие разговоры, которые разговариваются ради самих разговоров потому, что собеседники представляют собою некую субстанцию, желеобразную массу для лепки, постоянно изменяющуюся величину, обладая при этом