Дружок - Елена Антипова

человека меньше. А потом, в январе, им задали совершенно зубодробительное задание по биологии, на которое мама и папа только руками развели, а вот дядя Петя бы решил. Охотничьи колбаски, подаренное дядей Петей нарядное платье, энциклопедия «Полководцы России» с портретом адмирала Корнилова, в который Аленка когда-то была влюблена целых полгода, – все это, как комья земли, тогда, на кладбище, громоздилось в плотный слой, и к февралю стало совершенно ясно, что дяди Пети больше нет.

Интермедия 2

Пророк

Старого Эппа все уважали. Прежде всего, за твердость слова. К себе он был не менее придирчив, чем к каждому из членов общины. Потому, наверное, он и сумел так легко возглавить приход новой кирхи. Проповедником он был страстным, и ему прощали даже самую высокопарную патетику, немало забавлявшую нас, мальчишек. Прощали не столько потому, что боялись гнева его, сколько потому, что видели успех его собственного хозяйства.

Теперь-то очень просто им, оставшимся тогда в Самарской губернии, осуждать нас, ушедших вслед за уверениями Эппа в сторону Туркестана. Вы можете сколько угодно называть нас легковерными глупцами, но что остановило вас перед тем, чтобы присоединиться к нам? Рассудок? Недоверие? Нет! Ваши дома, уютные, теплые дома, сковавшие вас крепче любых вериг, это они не дали вам тронуться с места. Я сам помню, как к отцу заходил сын часовщика Германа и с завистью желал нам легкой дороги. «Если б не моя Марта и малыш Отто, мы бы непременно пошли вместе с вами навстречу Господу. Но жена же не позволит мне бросить хозяйство».

Бросить хозяйство! Это пугало вас гораздо сильнее, чем необходимость в будущем предать своего Бога. О чем вы думали? Что русские переменят свое слово? Они и так не слишком-то непостоянны. Когда в семьдесят четвертом стали ползти слухи о том, что наши привилегии более не действуют, на что надеялись вы, оставшиеся в колониях? И чего в действительности смогли добиться? Хоть Его императорское величество и изволил дать вам право не отправлять ежегодно рекрутов, чего это стоило? Они, как и в первые годы наши на этой земле, где воды нету до двадцати саженей вглубь, стригут вас, как овец, а вы и рады платить.

И вы позволяете себе осуждать нас? Поверивших в то, что герр Эпп владеет тайным знанием? Тех, кто оставил все и поспешил за ним в землю, названную обещанной? Тех, кто верил и ждал там, в окрестностях Ташкента, явления Его нам, праведным, не принимающих полумер, не готовых предать веру свою.

Все мы, как говорят русские, задним умом крепки. Даже потом, в ханских садах, многие задирали нос и обличали общую слепоту нашу. Будто сами в первых рядах не собирали скарб свой и не поили детей собственной мочой во время тяжелого перехода через пески. Якобы еще до нашего отбытия они примечали за стариком Эппом странности или причуды, позволявшие усомниться в крепости его рассудка. Ну конечно! В таком случае и все мы – просто толпа безумцев, раз уж поверили этим сказкам. И то, что проповедник не отправился в числе первых, им казалось странным. Но кто-то же должен был организовать перевозку остальных семейств и вести унылые дипломатические переписки? И здоровье старика Эппа не было уже так крепко, как в первые годы в России. Так мы рассуждали. Когда веришь, найдешь оправдание чему угодно.

Теперь сложно сказать, когда в колонии завелась новость о втором пришествии. Сам я в ту пору сильно был занят в мастерской. В неполные одиннадцать лет я работал наравне с отцом. Он только грубые заготовки мне не доверял, говорил, что я еще слишком хилый. Зато по тонкости резьбы и подбору красок я скоро его опередил. Отец никогда бы не признался, но людей не проведешь. Так приятно было видеть, как на базаре из ряда шкатулок изящная дама выбирает единственную, мной от начала и до конца расписанную.

Так в занятости своей ремеслом и пропустил я несколько общих собраний в молельном доме. Да меня и не хватился никто, мальчишки. К тому же было лето. Ранним утром и после наступления сумерек я помогал матери в огороде. Тогда я горько сетовал на то, что в соседских семьях редко когда по два ребенка, все чаще три, четыре и больше. А я у родителей один, и не с кем мне разделить своих детских повинностей. Я как раз полол грядку с морковью, когда отец вернулся, позвал мать и попросил ее немедленно пройти за ним в кухню. Я бросил на межу выдранные с корнем сорняки и прокрался вдоль стены дома под кухонное окно. Там, вытирая покрытые землей ладони о брюки, я и услышал впервые о пророчестве старого Эппа.

Отец пространно, вопреки привычке беречь слова, будто у него их на всю жизнь полкоробка, пересказывал слова проповедника о том, что далеко к югу есть обещанная земля, где народ наш обретет долгожданный покой. Там мы сможем навсегда осесть и поколениями усердно возделывать землю, разводить скот и совершенствоваться в ремеслах, не думая о том, что рано или поздно снова придется бежать от войны и властей, заставляющих с оружием в руках брать грех на душу. Герр Эпп утверждал, что там, на обещанной земле, в назначенный час, который известен ему, Господь посетит нас. И наша, меннонитская обязанность – встретить Его. Не только сердце свое ему открыть, но и двери домов наших.

Кто, кроме нас, сможет с достоинством предстать перед Ним в этот час? Не те же из христиан, что живут в соседних немецких колониях. Развратники и чревоугодники, у них коровам можно левый бок через правый почесать. Даже русские крестьяне, погрязшие в бражничестве, и то порой куда сметливее и рачительней. Этого отец, пересказывая речь старого Эппа, конечно, не говорил. Я сам додумал, потом, в долгом пути нашем.

День отбытия был назначен на первое по завершении сбора урожая воскресенье. Собирались мы размеренно. Мать, перекладывая соломой милые сердцу вещицы, поднимала затуманенные влагой глаза на стены и окна, оглядывала беленую изгородь и кусок неба, чужого, но привычного, и продолжала нелегкое дело свое.

Я был очень воодушевлен. Настолько, насколько может быть ребенок вдохновлен предстоящим путешествием. Прежде я никогда не бывал нигде дальше Покровска, Саратова или Воскресенки, куда ездил с дядькой нанимать крестьян для пахоты. Больше всего любил я в кротких поездках наших оказываться на берегу Волги. Широкая, изрезанная отмелями на протоки, она словно призывала к полету, пробуждала во мне какую-то затаенную память о другой большой реке. Я даже пытался рассказать об этом отцу, за что он закономерно называл меня болваном. Но любовь к свободно текущей воде я