Пасмурное утро - Цилия Лачева

И смеясь, щуря свои янтарные глаза, она нежно коснулась его руки.

Надка быстро мчалась по дороге… Колеса велосипеда оставляли на толстом слое пыли длинный змееобразный след. Слезы обжигали глаза, и равнина с ее сжатыми нивами, холмы и застывшие высоко над ними облака казались ей какими-то исполосованными, рассеченными, словно она смотрела на них сквозь треснувшее стекло.

Торжественная встреча

Черный дрозд с блестящими, словно отполированными весенними дождями перьями, повадился садиться на подоконник их больничной палаты. Палата находилась на четвертом этаже. Мимо окон быстро проплывали лиловатые облака, и казалось, палата тоже плыла вместе с койками и двумя больными женщинами, которые лежали и делали вид, будто спят. Охотнее всего дрозд пел на рассвете, в дождливую погоду. Робкая песня птицы рассказывала двум женщинам о том, чего они не могли видеть: о бедных деревьях, которые сейчас стригут большими ножницами, о цветах, силящихся пробиться сквозь твердую землю, о городе, похожем на кокон, в котором зарождается весенняя бабочка, — своим зорким птичьим глазом дрозд видел эту бабочку даже и сквозь туман и дождь…

Обе женщины медленно выздоравливали и с закрытыми глазами слушали песню дрозда. Старшая из женщин, крестьянка, отправилась в больницу спокойно и мудро, как идут на смерть. Домочадцы проводили ее, как полагается, до самого вокзала. Близкие и сейчас стояли у нее перед глазами, как на фотографии, хранящейся в сердце на вечную память. Крестьянка лежала без подушки, так ей было удобнее. Воспоминания с быстротой птичьей тени мелькали в ее памяти. Дрозд напомнил ей о дереве, росшем посреди ее двора — очень старом, но таком крепком, что казалось, будто его ствол выкован деревенскими кузнецами. В его ветвях тоже пели дрозды — и где только нет этих божьих птиц?

В этот город, находившийся далеко от родных мест, она приехала умирать. Ей было так тяжело, что, даже поверив в выздоровление, она не очень-то обрадовалась… До пяти часов вечера ей обычно было легче — она медленными глотками пила воду, дремала. Позднее боль волчьей лапой впивалась ей в живот, и тогда она смотрела в угол, всегда в один и тот же угол — ведь, хотя там даже стула нет, туда придет и сядет он. Потом ей слышались шаги по коридору — так мог ступать только один человек, ее муж. Он немного волочил левую ногу — результат ранения, полученного во время Балканской войны. Он входил, садился в угол, молчал, но чувствовал и воспринимал ее боль, как свою собственную. Она знала, что он сейчас в селе сидит и мастерит что-нибудь, но ее мука заставляет его мысленно совершать этот дальний путь. Ей все хотелось спросить соседку, почему она постоянно видит его рядом в то время, как он так далеко, но не спрашивала, — женщина с соседней койки, хотя и была мягкой и отзывчивой, в чудеса не верила.

Ее соседка была работницей с табачной фабрики. Она ступила на ту черту человеческой жизни, на тот холм, с которого начинается старость. Женщина сидела на вершине этого холма, по-девичьи обхватив колени руками, и смотрела в прошлое. Это прошлое было похоже на огромное табачное поле, уже давно отцветшее. Запах этого поля разъедал ей печень — тринадцатилетней девчонкой впервые ступила она на булыжник фабричного двора. Сначала она зеленела от этого запаха, к горлу подкатывалась тошнота, а потом привыкла. Огонь болезни покрыл пеплом ее волосы, иссушил кожу на ее лице…

Иногда ей приносили письма и апельсины. А недавно пришла телеграмма из родного города от работниц табачной фабрики. «Дерзай, — писали они, — мы каждый день думаем о тебе». Телеграмма так ее тронула, что она нашла в себе силы встать и подойти к окну. Ее соседка, тяжело дыша, копалась в большой деревенской торбе.

— Добрые вести? — спросила она, пытаясь завязать разговор.

— С фабрики, — ответила женщина и не стала ничего объяснять, потому что разгадала мысли старухи: «и здесь отыскали, покоя нет от этой проклятой фабрики…» Она посмотрела на небо, ей стало грустно, и она снова легла. Женщина стала смотреть на облака, золотисто-зеленые, похожие на табачные листья. Хорошо вот так лежать и наблюдать за облаками, до сих пор у нее не хватало на это времени. Ей нужен был этот незнакомый покой — как дождь скошенному лугу. Возможно, это было выздоровление.

Так получилось, что сегодня они обе получили по письму. Старая крестьянка долго читала по складам, а потом, скрестив руки, прижала письмо к груди, словно это был образок.

— Наши покрыли крышей дом, — не удержавшись, произнесла она и замолкла в ожидании ответа. Не получив его, она отвернулась к стене, сетуя в душе, что ей попалась такая необщительная соседка. Сердце ее тянулось к близким, к тому широкому полю, к той студеной воде, которые одни были в состоянии вернуть ей силы и жизнь? Потом она приподнялась на локте — может, соседка спит? Нет, только делает вид, что спит.

Женщина и в самом деле притворялась спящей, хотя ей было жалко словоохотливую соседку. Она как сквозь витринное стекло видела всю жизнь этой крестьянки: дети, внуки, вот и правнучек, подобно краешку месяца всплывает на ее небосклоне. А у нее самой все не как у людей — детей нет, с мужем она видится только вечерами, перед сном. Он сильный мужчина, работает каменотесом. Он любит ее, и регулярно присылает яблоки из их небольшого сада. Пишет он редко, почерк у него неровный, неразборчивый, зато молот играет у него в руках… Сегодняшнее длинное письмо пришло с фабрики, оно было нарочито веселым, словно речь шла о свадьбе, а не о пенсии. Она положила его под подушку, но несколько раз вытаскивала и перечитывала. Ее представили к награде за то, что она выполнила план за несколько лет вперед. Но дело не в этом — у нее было много наград… Ее ждали, хотели встретить на вокзале с духовым оркестром. На фабрике есть такой оркестр. Работницам осточертело слушать его по радио во время обеденных перерывов. Но сейчас и оркестр был ей дорог… Хотят устроить торжественный ужин, с вином, чтобы воздать должное человеку, жизнь которого может служить примером.

Она поднялась с койки, подошла к окну. У нее дрожали колени. Робкая неуловимая мысль начала прясть в ее голове свою невидимую нить. Когда она хотела уловить ее, нить рвалась, и другие мысли, похожие на облака, заслоняли главную. Перед ее глазами год нанизывался за годом, она осматривала их со всех сторон, подсчитывала и взвешивала, как опытная сортировщица листья табака. Почти вся ее жизнь