Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

И тут старуха чухнула знакомый запах табачины. Пригибаясь под нечаянной радостью, она посеменила к крыльцу, однако на полпути замерла от догадки, что Колымеев всё равно бы явился в огород… И уже сосущая мысль, много тяжелее начальной радости, пригнула старуху к земле, ибо более всего она боялась увидеть стороннего человека.

На лавке, положив большие руки на толстые колени, сидела наглая здоровая баба, первая в округе кулачница. Дымящаяся папироска прилипла к чуть отвислой нижней губе, но Мадеиха позабыла о ней.

– Хэлоу, тундра! – поздоровалась Мадеиха. – А и где ваши олени?!

Старуха плюнула на вбитый у крыльца железный лемех, о который счищали сапожную грязь.

– Чё это ты, Галька… ни свет ни заря?!

Решительно не замечая этого досадливого кряканья, Мадеиха высвободила из-под жирной ляжки угол лавки, указывая, где старухе сесть.

– Ты никак поддатая? – помягчела Августина Павловна. – Что молчишь?!

Мадеиха утёрла губы желтоватыми пальцами, кулаком подпёрла подбородок. Вздохнула пропаще и скосилась на маленькую старушонку, в немом ожидании ткнувшуюся под боком.

– Гутя, – доверительно позвала Мадеиха, когда вытомила долгую паузу, которая настроила старуху к обороне. – Вы меня слышите?

– Слышу, чё ты? Не совсем глухая ишо! Колымеев иной раз тоже – станет насмешничать…

– Нет, вы меня не слышите, Гутя! – дурой-бабой возвысила голос Мадеиха и повторила с мокрым носовым шмыгом: – Вы меня не слышите! И я сама себя не слы-шу!

Она отвернулась к окну, где на подоконнике по сию пору лежали чёрные осенние мухи: старуха марафет ещё не наводила.

– Ты что это, Галочка? – забеспокоилась старуха. – Чего расквасилась-то, м-м?

Размазывая ладонью спрятавшуюся в морщинах прозрачную крупу, Мадеиха кротко икнула.

– Гутя, если я умру – плакать будешь?! – И повела, поправляя платок, шеей: – Е-е?

– Ты чего это?! Ты давай-ка брось эти разговоры, Галька! У меня тоже иной раз на душе… А ты ж, однако, не равняйся со мной!

Галька ёрзнула, лавка шатнулась, едва не повалив старуху.

– Нет, вы можете ответить на илиментарный вопрос?!

– Могу! – утвердительно кивнула старуха, и до неё дошло, откуда дует ветер. Старуха почернела. – Чего тебе надо?!

– Будешь плакать или нет?! – Мадеиха соскочила с лавки.

– Буду! Отвяжись только, Христа ради…

Галька покорно села, спытала осторожно:

– А если глаз открою?..

Сотенную, ради которой Мадеиха устроила представление, старуха скрепя сердце и надув губы выпростала из заветной чёрной сумочки.

– Как там дядя Володя? – Широко раззявив ворота, Мадеиха живо обернулась. – Чё эти кролики говорят? Правда, нет ли… Я дак не верю!

– Иди-иди, Галочка! Вам бы только над чужим горем…

На ходу скинув штормовку, старуха повалилась на диван. Печь решила топить погодя. Поодаль сидела Маруська, смотрела с укором, и Августина Павловна сгребла её к себе под бок, будто живую грелку.

– А всё равно сука! – слыша кошачье сопение, в адрес Маруськи высказалась Августина Павловна. – Вся избегалась хуже шалашовки…

Она почти задремала, когда хлопнула дверь. Прибежал Хорунжий Тамир – сосед с правого боку. Склонив лобастую бритую голову, он закружил по комнате и о чём-то усиленно толковал старухе, выкатив страшные белки и путая татарские слова с русскими, так что понять его не было никакой возможности.

– Чё ты говоришь, Тамирочка! – слабым голосом взмолилась старуха. – Я нисколь понять не могу, куда целишь…

– У меня – лук! Э?! Понимаешь, нет?! – разъяснял татарин, складывая пальцы в доказательство своим мыслям. – Огурцы! Редиска! Вам полить мылом, они будут расти? У вас огурцы-редиска есть?! Они будут расти? Так, нет?! Э?!

Усилием воли Колымеева сообразила, что татарин ругает её за мыльную воду, которую она льёт за ворота. Старуха, верно, сносила ведро из-под умывальника к хорунжиевскому забору, но вреда от этого не видела. Правда, вода убегала в огород, но и то – ведь не одна старуха – вредительша. Вчера Упоровы, закончив постирушки, бухнули туда же полную ванну…

Однако ничего этого татарин и слышать не хотел.

– Тётя Гутя! Разве так можно?! Тамир так делает, а?! За потраву – знаете статью УК?! – Тамир дышал тяжело и крупно.

– А куда я должна лить?! – тоже и старуха взбесилась, соскакивая с дивана, чтобы дать татарину бой. – Мне скоро… восемьдесят лет, а я буду бегать по́д гору с ведром? На вот, выкуси!

Посрамлённый татарин испарился, а старуха по новой наладилась уснуть. Не удалось и этот раз: змеёй скользнула в дом высокая и тощая невестка старика Чебуна. Она каждое утро закапывала старухе глазные капли.

– Чё-то поздно сёдни, Лара, – послушно откидываясь на подушке, посетовала старуха. – Я уж сама два раз пробовала закапать, дак только полфлакончика разлила…

Ларка пожимкала пальцами резинку пипетки, набирая из флакончика в стеклянный стержень.

– Свёкор всю холку перегрыз… – Ларка хладнокровно выжала под старухино веко серебристую каплю. – Всё ему… не двигайся, баба Гутя! Всё ему не так… Вчера выгнал меня с ребятишками на улицу: иди, подлюка, куда хочешь, и выблюдков своих забирай!

– А Борька же? Чё же он ему, грибу поганому, не заткнул рот как следовает?!

– Борька в смену был! Да и возьми с него…

– И где ты ночевала?

– У подружки за лесополосой…

– Сдурела?! Пришли бы ко мне… Ты что, Лара?!

Проводив цыганку из сенцев, старуха накинула щеколду на петлю изнутри, чуть приотворив дверь, поддев пластину лучинкой.

Щеколда, накинутая на петлю, означала, что старуха не уходила за ворота и находится в огороде. И только с отсутствием Колымеева она стала хитрить, набрасывая щеколду не снаружи, а из сеней, чтобы никто не тревожил притворной жалостью. Кроме того, Августина Павловна суеверно считала, что в незапертые снаружи двери скорее заявится горе, а так, отманив в огород, казалось, можно и вовсе отвадить беду от дома.

5

Звонким колокольцем ударился над стариком знакомый голос. Колымеев разволновался, как школьник, прогулявший урок, когда увидел поселковую учительницу.

– Да сидите, что вы! – удержала Рената Александровна, и он послушно осел на тёплые доски.

Ему нравилась тихая татарочка, по его меркам – совсем девчонка, шальным шурум-бурумом скрестившая судьбу с неуёмным Тамиром Хорунжием, давно выплакавшая в жизни с ним глаза и как-то вся осевшая душой за те годы, что учительствовала в посёлке. Но и по сию пору она словно бы исходила не пустым цветением, а щемящей женской красотой, развернувшейся напослед в дивное и горькое соцветие кроткого материнского счастья и обильного бабьего горя…

– Выписали, Владимир Павлович? Или… на выходные?

– Дали жизни, когда со смертью все договорные бумаги заключил, а зачем дали – не объяснили!

– Значит, есть причина, – улыбнулась учительница.

«А поёт!» – вспомнил старик неожиданно сильный голос, которым изредка,