Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

В руках учительницы кожаный портфельчик: в школу торопилась, на урок, а увидела его – и не прошла мимо.

– Заждалась вас Августина Павловна. Третий день что-то не видно её. И я, грешным делом, не загляну никак…

– Уроки, конечно, опять же – тетрадки надо проверять, – согласился старик, думая о том, что бы такое могло стрястись со старухой. – Я ведь тоже учился… – Не сказал, что всего четыре класса. – До этих пор помню про деда Мазая и этих… зайцев…

– Да не то чтобы уроки, а… Как в жизни получается… Не то… Совсем я сбилась, ничего сказать не могу!

Учительница всплеснула руками и покраснела, но старик уже не чувствовал себя перед ней виноватым учеником: ему было о чём поведать.

– Запурхалась с тою жизнью, – подсказал Колымеев. – Вы не обижайтесь, что я так просто…

– Да нет, ну что вы! Я ничего… Ой, уже почти девять!

– Вечером встречины устраиваем со старухой, – внезапно придумал старик, соображая, как бы уговорить старуху на очередной разор. – Дак приходите, проведайте старика.

– Я постараюсь! – И поцокала каблуками…

Сообщение о старухе смутило. Но солнце било приветливо и светло, и через миг Колымеев опять увидел себя в больничном дворике.

* * *

И снова печаль-тоска ужалилась в том, сновиденческом, недавнем Колымееве. Старик кое-как поднялся с чурбака и поковылял в палату. На лестнице задержался, не осиливая десяток ступенек. Наконец, цепляясь за перила, покорил эту жизненную преграду на пути к смерти, доволокся до палаты и рухнул на своё койко-место.

Зашевелились на кроватях мужики, обступили, шумнули врача.

– Ты чего, Колымеич? – потрясли за рукав…

К вечеру его откачали. Старик даже похлебал несолёной пшённой каши, наелся до отвала, одолев несколько ложек.

– Не приходила моя старушонка? Придёт, – уверил Палыч себя. – Никуда не денется…

Старуха таскалась в больницу через весь посёлок. Уж он иной раз и прикрикивал, чтобы годила, через день ходила; старуха сердилась, зарекалась ногой ступить, а наутро заваливала… Палыч представлял, как она узнает о нём. Придёт, например, завтра, а медсестра молча проведёт её в палату и, наверное, выйдет. Или стоит у ворот, ждёт, когда старик её появится на конце улицы – как бог! как гладиатор! – а соседка ей в этот момент и брякнет: была, Гутя, в больнице, твой-то сёдни ночью… А вот же – третий день не шла.

– Не буду больше принимать ваши системы! – когда медсестра, катя впереди себя столик на колёсиках с ампулами и шланчиками, вошла в палату, твёрдо сказал старик. Медсестра убежала за Алганаевым…

В понедельник, после Пасхи, наконец нарисовалась старуха. Но старик не укорил её за долгое отсутствие, ибо и сам камень держал за пазухой. Не стал юлить:

– Березняки мне скоро, Гутя!

Старуха вынимала из тряпки банку с тёплым куриным бульоном, когда страшные слова прозвучали словно бы сами по себе, отстранённо от Колымеева. Склянка, выпав из её рук, ударилась об пол и раскололась, а капроновая крышка покатилась по коридору.

– Ты что это, Колымеев, удумал?! – Старуха рухнула на кушетку, сваленная общим, непосильным и для двоих горем.

Старик промолчал, а старуха полезла в сумку, и они не к месту и не ко времени робко похристосовались и стукнулись золотистыми яйцами, крашенными в луковой шелухе.

– Нет, Колымеев, – вздохнула старуха. – Недоброе ты затеял. Я сколь перехоронила, дак у меня уж силушки нет, кто бы меня саму поскорей спихнул в домовину… Может, ничё ещё, дак чё раньше времени умирать? Сколь умирал уж, а не умер же. Может, пронесёт, чё ты прям сразу…

– Щас, пронесло. Или я не чувствую, Гутя?

– А системы?

– Эти шланчики-то? Они для здоровых полезны, а мне уж ничё, бабка, не поможет. И больше ни рубля не давай живодёрам! А то они деньги сшибать только… Нет, Гутя, дохлое дело моё. Алганаев обещался вырезать паховую грыжу, дак я отказался…

– И правильно, Володя. Вена Карнаков, тоже, лёг под нож против раку лёгких, а много ли прожил после? Нет, Колымеев, сколь есь, столь всё твоё…

– И я говорю – березняки… – соглашался Палыч. – Только ты это… не плачь у гроба, жалеть ещё… И не пей много! Отведи всё чин по чину и в больницу ложись – подлечиться…

Старуха повздыхала-повздыхала, да не стала тешить ни себя, ни старика.

– Где похоронить-то тебя, Володя? В Нукутах либо здесь, на руднике?

– У стайки зарой, чтоб далеко не ходить! – грустно шутил Палыч. – И поросячье корыто сверху положи, вроде памятника…

Кивала согласно в ответ старуха, а сама думала: «И чего городит? До шуток ли…»

– Нет, я на полном серьёзе, Владимир Павлович. Мне тоже… нет резону…

– В Нукуты не вози, – помолчав, сказал серьёзно старик. – Ты помрёшь, дак я там зарасту совсем, а тут всё ж таки и знакомые есть, и соседи, и работал с кем… Неужто я не заслужил, чтоб меня похоронили?

– Это уж не беспокойся! – невольно хмыкнула Августина. – Что-что, а на земле не оставят. Так считаю…

– Только бы не парализовало! И сам измучаюсь, и тебя ухандакаю. А так ударило бы сверху чем-нибудь вроде рельсы – и всё…

По коридору нафуфыренная – в ромашках ресниц – медсестра, заложив уши наушниками от телефона, бойко прокатила скрипучую каталку с человеком, задёрнутым белой простынёй. С оттягом ударились внизу входные двери, взревел мотор, к которому Палыч давно привык и только ждал, когда же металлический волк взвоет по его душу.

У старухи задрожали скулы:

– Золото мужик ты был, Володя! И руки золотые, а вот рот, извини меня, говяный! Тоже, погулял в своё время! Может, не пил, дак не валялся бы теперь тут, не умирал раньше времени…

Надоедливо зазвенела на окне большая чёрная муха. Старуха, точно в наказание кому-то, размазала муху по стеклу и, насупившись, поглядела на красную точку.

– Тоже – кровь! Нашей не чета – а всё-таки…

Тревожно в тот день смотрел он из окна в спину старухи. Сгорбившись, она уходила домой, пыля первой пылью, шаркала по резиновому голенищу болтавшейся у ноги кошёлкой. Старуха приносила ему сменную пару белья, а не сгодилось.

– Завтра чёрное принесу… – пожумкав на прощанье его руку, сказала старуха и торопко сошла по лестнице.

О чём думала она?

Перво-наперво, он наказал ей, чтобы нашла в диване его старые, но ещё добротные туфли, сама ли натёрла их гуталином, ему ли доставила вместе с баночкой. Почистила бы пиджак и пришила бы пуговку, которая болталась на одной нитке. Деньги откладывались с обеих пенсий, считай,