Не поворачивай головы. Просто поверь мне… - Владимир Федорович Кравченко

о нем был первым в моей книге о Волге. Когда затеваешь писать новую книгу, следует начинать ее с самых аппетитных, беспроигрышных глав, прыгать по ним, как по кочкам, с одной на другую, — такой вот найденный интуитивно метод борьбы с бескрайностью материала, усталостью от него, собственной ленью. Свияжск нас будет кормить всю зиму, мне удастся продать статью и фоторепортаж о нем в ряд журналов, в том числе зарубежных.

Прожив здесь два дня, я не мог не почувствовать очарованность этого места. Бродя по улочкам острова-града, наводя на резкость вместе с фотооптикой свое сознание, зрение и слух, я надеялся снять это наваждение, развеять сон нездешний, в который был погружен этот «хитро сотворен» городок, лежащий в стороне от всех фарватеров современной жизни. Разгадка коренилась в психологии здешних жителей — островной человек проживает свою жизнь медленно и подробно, спешить ему некуда, потому что кругом вода, на острове течение времени замедляется, как на космическом корабле, летящем с околосветовой скоростью. Островной человек прежде всего экономен во всем, ведь каждую мелочь надо завозить с материка, на острове любой гвоздь и деревяшка не выбрасываются, а откладываются в сторону, чтоб потом опять быть пущенными в ход. Если к своему окружению относиться экономно (а также и к своему времени), то есть не спеша, вдумчиво и серьезно, то вещи начинают играть своими гранями, открывая хозяину новые сущности, всякая минута полнится, как подступающее тесто в кадке, набухая смыслами и символами, открывая метафизику повседневного…

— Это религиозное поведение, — сказала жена. — Мышление архетипами, вмещающее в себя и кропотливое строительство будущего, и предуготовление к уходу, отметающее все лишнее…

— Странное место, — сказал я. — Прекрасное и странное. На острове у меня отключилась вся техника, плеер, электронные часы как отрубило. Застывший во времени остров-град — словно муха в янтарной капле.

Спустя несколько лет я вошел в Гугл и увидел, что Игнатьев сдержал свое слово: к Свияжску от берега пролегла насыпная дорога, на снимке из космоса город походил на какую-то инфузорию с хвостиком. Да, теперь в Свияжск можно приехать на автобусе, автомашине или даже на простой деревенской телеге, запряженной лошадью. Образ полюбившегося города — такой, каким он был долгие десятилетия, — сохранится лишь в памяти видевших его людей, да еще на фотографиях.

google.ru/maps/@55.7682235,48.6473765,2015m/data=!3m1!1e3

О цветущих красномясых каштанах Бриоти

Смартфон мой заиграл «Что стоишь качаясь, тонкая рябина»…

Звонили из больницы. Сестра-хозяйка сообщила, что нашлась моя куртка. Неделю назад я выписывался из больницы, в гардеробной потеряли мою куртку. Предложили надеть чужую на выбор — какую захочу: замшевую темно-зеленую стильную, кожаную куртку «пилот-бомбардир» с трикотажными манжетами, пальто габардиновое, еще какие-то вещи, помещенные в отдельную кладовую без окон, как в палату интенсивной терапии или сразу в морг. Чтоб успокоить меня, гардеробщица сказала, что эти вещи принадлежали сбежавшим из больницы больным. Многие сбегают, сказала она, не дождавшись выписки. Соврала, конечно. Одежда была покойницкая. Куртка пилота с пятнами кровавой рвоты на подкладке. Замшевая пахла стариком, старостью безнадежной. Мотокуртка с молниями рисованными на спине и железными на рукавах была с дырами в трех местах, как от удара ножом. Выбрал ту из них, что почище: флисовую парку с капюшоном песочного цвета. Пока шел к метро, проверил содержимое карманов, В одном нашел облатку лекарства, сердечного средства, наполовину израсходованную, в другом — билет на электричку Киевской ветки, в третьем — список, составленный бодрым энергичным почерком, какие пишут жены забывчивым мужьям: помидоры, йогурт, геркулес. То есть человек до последнего сохранял дееспособность — мог ходить в магазин. Ехал в метро и все принюхивался — чем пахнет от меня? Ничем хорошим. Дома повесил куртку отдельно от остальной одежды, словно боялся, что флюидами чужого несчастья окажется заражен весь гардероб. И все время чувствовал ее в прихожей, словно чужого постороннего человека. После звонка сестры-хозяйки записку «чего купить» положил назад в карман и аккуратно закрыл его на молнию. Словно возвращал кому-то личное, не предназначенное для чужих глаз письмо. Бросил куртку в сумку и поехал совершать обратный ченч.

По дороге вспомнил, как после смерти жены в кармашке хозяйственной сумки, с которой ездили на овощной рынок, я обнаружил коллекцию ее записок, скопившихся за годы, чего надо купить. «Капусту, морковку, сельдерей, имбирный корень, фрукты и ягоды. Цветы». По цветам и ягодам можно было определить время записки: клубника и вишня — в июне, хризантемы — осенью. Я бережно сложил эти бумаги в старую коробку из-под обуви. Эта коллекция рождалась сама собой, письмо к письму, записка к записке, ничего я специально не откладывал и не копил, рассовывал куда подальше, таких мест, машинально доступных, было несколько, время от времени я натыкался на них и удивлялся, обнаруживая детские рисунки дочери, студенческие шпаргалки, которые помогал ей распечатывать перед экзаменом, записки жены — «суп в холодильнике, котлеты в морозилке, кушать и никого не слушать, говорить „спасибо“ холодильнику!!», какие жены пишут домочадцам перед уходом на работу, какими обрастает жизнь любой семьи.

Перед смертью она начала готовиться, как говорят в народе, начала «прибираться за собой», кропотливое предуготовление к уходу, разбирала свой архив, перетряхивала старые сберкнижки на предмет забытой сотни-другой, а перед хосписом улеглась с записной книжкой на диван и, обзванивая всех по алфавиту, попрощалась, как православная христианка, со всеми друзьями, с близкими и родными из других городов, чтобы смягчить им будущий удар, милосердно всех предупредила, что больна и уезжает лечиться далеко и надолго, мол, лихом не поминайте, вспоминайте хоть иногда.

Однажды теплым весенним днем я сидел за письменным столом и писал ей письмо. Через распахнутое окно светило майское солнце, улица была полна весеннего света и грома, уже начинали зацветать каштаны, первая пчела пулей влетела в комнату в поисках чего-нибудь съестного. На заре наших отношений и слова и чувства были другими, я писал ей о любви, о весне за окном, о цветущих красномясых каштанах Бриоти, о чем еще пишут влюбленные друг другу, как вдруг на лежащий передо мной белый лист бумаги опустилась пчела, которая как раз к этому моменту завершила подробный облет комнаты. Рука моя с зажатой в ней ручкой застыла от неожиданности, чуть помедлив, я не стал сгонять ее, пчелу, а пустился в обход ее под напором рвущихся изнутри слов, ровное течение строки в этом месте сделало петлю, излучину, как лесной ручей, огибая неожиданное препятствие на своем пути. Пчела шевелила слюдяными крылышками, трогала хоботком поверхность бумаги и пока не торопилась улетать,