Кельтские сумерки: рассказы - Уильям Батлер Йейтс

он было к двери, но брат-белец, привычный к такого рода вспышкам, запер ее снаружи; и выплеснул он тогда из лохани грязную воду, и принялся стучать лоханью в дверь, и стучал до тех пор, пока брат-белец не пришел к его двери и не спросил, что тревожит его и почему он не дает-де людям спать.

— Что меня тревожит? — вскричал Кумал, сын Кор-мака. — Или дернины твои не пропитаны влагой насквозь, как пески во всех трех Россесах разом? И разве блох в твоем одеяле не столько же, сколько в море волн, и не пляшут они так же споро? а хлеб, неужто не черствее он сердца монаха, забывшего Бога своего? и неужто вода в кувшине горечью своей и вонью уступит нечестивой его душе? а вода для омовенья ног, не того ли она самого цвета, какого станет он сам, когда поджарят его в геенне огненной?

Брат-белец проверил, надежно ли заложен запор, и воротился на свое место при дверях, ибо так хотел он спать, что беседа не была бы сейчас ему в радость. Кумал же, сын Кормака, стучал и стучал себе в дверь, покуда вновь не услышал шаги привратника, и тогда он крикнул:

— О монахи, племя трусливое и жестокое, гонители бардов и глименов, ненавистники жизни и радости! О племя, что не обнажает меча и никогда не скажет слова правды! О племя, трусостью и коварством рожденное и поражающее паству свою!

— Глимен, — сказал ему брат-белец, — и я умею говорить складно; и сам сложил я множество стихов, сидя при дверях обители сей; и горько мне слышать, когда клянут монахов барды. Брат мой, я хочу спать, а посему скажу тебе, что всем касательным до содержания и ночлега путников распоряжается у нас глава монастыря, милостивый наш аббат.

— Ты можешь спать, — сказал тогда Кумал. — А я спою аббату песнь поношения, как то делают барды.

И он поставил под окном перевернутую вверх дном лохань, встал на нее обеими ногами и стал петь голосом громким и зычным. Пение его разбудило аббата, который сел на своем ложе и дул в серебряный свисток, покуда не явился к нему брат-белец.

— Я глаз не мог сомкнуть, — сказал аббат, — от шума. Что там такое происходит?

— Это глимен, — ответил брат-белец, — ему не нравится торф, и хлеб, и вода в кувшине для питья, и вода в лохани для омовения ног, и одеяло. И вот теперь он поет песнь поношения, как это делают барды, на батюшку вашего с матушкой, и на деда вашего с бабкою, и на весь ваш род.

— И что, поет-то он — в стихах?

— Поет в стихах, и с двумя ассонансами в каждой строчке.

Аббат сдернул ночной свой колпак и скомкал его обеими руками, и на бритой его голове кружок седых волос был похож на белый каирн на горе Нокнарей, ибо в Коннахте монахи не забыли еще в ту пору древнего обычая выбривать тонзуру.

— Надо нам что-то с ним делать, — сказал он, — а не то он научит этой песни проклятия всех уличных мальчишек, и девчонок, сплетничающих у дверей, и разбойников на склонах Бен-Балбена.

— Не пойти ли мне в таком-то разе, — спросил брат-белец, — и не дать ли ему сухого торфа, свежего хлеба, кувшин свежей воды, чистой воды для ног его и новое одеяло, и взять бы с него слово, чтоб поклялся он святым Бенигнусом, да и солнцем с луною, на всякий уж случай, что не станет он учить стихам своим ни уличных мальчишек, ни девчонок, сплетничающих у дверей, ни разбойников на склонах Бен-Балбена?

— Ни благословенный отец наш покровитель, ни солнце с луною нам тут не в помощь, — промолвил на это аббат, — потому как не завтра, так на следующий день придет ему снова охота ругаться, или же гордость за сложенные строки развяжет ему язык, и все одно стихи его дойдут до ушей мальчишек, и девчонок, и разбойников. Или, еще того лучше, расскажет он другому такому же, как он, как принимали его на нашем гостином подворье, и тот уже начнет нас клясть, и имя мое станет притчею во языцех. Ибо знай: непостоянны помыслы бредущих по дорогам, но только тех, кто под кровлею и в четырех стенах. А посему велю тебе — ступай и разбуди от сна Брата Кевина, Брата Голубя, Брата Маленького Волка, Брата Лысого Патрика, Брата Лысого Брендона, Брата Джеймса и Брата Петра. И пускай возьмут они человека сего, и свяжут веревками, и макнут его в реку, чтобы перестал он петь. А наутро, чтобы не стал он оттого только злее проклинать нас, мы его распнем.

— Все кресты заняты, — сказал брат-белец.

— Значит, надо будет сделать новый крест. Все едино — коль не мы его прикончим, так кто-нибудь другой, ибо кто же может есть и спать спокойно, когда бродят по дорогам подобные ему? Как станем мы пред лице блаженнаго святаго Бенигнуса, и горечь будет на лице его в день Страшного суда, когда приидет он судить нас, грешных, ежели упустим мы врага его, когда были на нем уже наши руки! Брат мой, ни единого нет среди бардов этих и глименов, кто не плодил бы ублюдков по всем по пяти королевствам, а коли придется им срезать мошну или вспороть человеку глотку, а уж без того либо другого ни один из них не обошелся, им даже и в голову не придет исповедаться в церкви и покаяться во грехах своих. И кто из них не язычник, томящийся вечно по сыну Лера[95], и по Энгусу[96], и по Бригите[97], и по Дагда[98], и по Матери Дану[99], и по всем этим ложным богам языческих древних времен; и всегда-то слагают они песни хвалы в честь демонских этих царей и цариц: Финвары, чей дом под холмом Круах-маа, и Ида Красного из Нокна-Ши, и Клийны[100], матери одной из «волн», и Ийбен[101] из Серой Скалы, и того, кого зовут они Донном[102], что значит Бурый, Хозяином Стад Морских; и ругают Господа нашего, и Сына его, и всех блаженных с ним святых?

Он говорил и осенял себя то и дело крестным знаменьем, а договорив до конца, натянул колпак свой на самые уши, чтобы не слышать ничего, и закрыл глаза, и устроился спать.

Брат-белец нашел Брата Кевина, Брата Голубя, Брата Маленького Волка, Брата Лысого Патрика, Брата Лысого Брендона, Брата Джеймса и Брата