Киштама - Наталья Владимировна Елецкая

руку, выпрямляю спину и улыбаюсь так, словно получила долгожданный подарок. Нельзя показывать, что я устала, или раздражена, или не хочу отвечать на вопрос. Мне этого не простят. Эти женщины и так сделали мне одолжение – приняли меня как равную, закрыли глаза (хотя и не полностью) на то, что я сбежала из этого самого дома, разорвала помолвку с уважаемым человеком, вышла замуж наперекор воле отца и поселилась в городе, в котором пристало жить только мужчинам и только ради заработков. Я знаю, о чем они станут говорить за моей спиной, едва я выйду за порог. «Ей пришлось работать до самых родов, потому что Арсен не способен содержать семью», «Он не выплатил ей махр – вы только подумайте!», «Хорошо, что ее мать не дожила до этого дня», «Как Исмаил после такого может смотреть людям в глаза?»

Хотя мы приехали сегодня, я уже считаю дни до возвращения в Ставрополь. Алдар Хакимович отпустил Арсена на неделю, не считая времени на дорогу.

Свадьба послезавтра, гостей ожидается около двухсот человек. По слухам, дядя Рамиз взял в банке очередной кредит, чтобы свадебное торжество было пышным, а празднование растянулось на три дня. Его невесте Адиле тридцать шесть лет, она из Муруха, вдова с тремя детьми, старшему исполнилось шестнадцать. Она вполне способна родить еще нескольких детей.

Марьям выглядит так плохо, словно до сих пор не оправилась от родов, хотя Эльмире недавно исполнился год. Глаза ввалились, лицо исхудало. На ней бесформенное платье-балахон – наверное, чтобы скрыть худобу. Войдя в комнату вместе с другими женщинами, она со мной поздоровалась и отошла в дальний угол, словно боялась, что я с ней заговорю. За эти два часа Марьям задала всего один вопрос, и то наверняка лишь потому, что ее молчание выглядело бы странно, все-таки она моя мачеха и не видела меня полтора года.

Наконец Джума проснулась и заголосила. Я впервые обрадовалась ее плачу. Женщины засуетились, стали наперебой давать советы, а потом, хвала Аллаху, потянулись к выходу.

Я спросила у тети, где можно покормить Джуму, и она проводила меня в мою бывшую комнату, в которой теперь живет Адина. Я вытянулась на кровати, расстегнула кофту, приложила Джуму к груди и закрыла глаза. Комната обрушила на меня шквал воспоминаний, хотя здесь все стало по-другому: занавески новые и люстра тоже, всюду вещи Адины и пахнет ее духами. Но кровать осталась прежняя. Это на ней я провела столько ночей без сна, тоскуя об Арсене, страшась неизвестности, задумывая план побега и холодея от мысли, что у меня ничего не получится.

Ожидая, пока малышка насытится, я перебирала в уме события сегодняшнего дня и новости, которые узнала от тети Зулейхи.

Агабек и Багдагуль после свадьбы поселились отдельно – Агабек купил дом на соседней улице. Нуцал, согласно традиции, привел жену в дом матери, но сам (как когда-то – его отец) остался жить на мужской половине. Багдагуль в ноябре родила мальчика, Адина беременна первенцем. Тетя Зулейха в августе перенесла сердечный приступ, здоровье и силы у нее уже не те, поэтому хозяйством в основном занимается Адина.

Амине, сестре Марьям и Арсена, так и не удалось снова забеременеть, и ее муж собирается взять еще одну жену, но, по словам тети, Амине от этого только легче, да и свекровь, от старости совсем лишившаяся ума, будет помыкать не только ею одной.

На вопрос, как дела у отца и Марьям, тетя ответила, чтобы я спросила у них сама. Лицо у нее стало такое, что я заподозрила неладное. Меня из без того насторожили внешний вид Марьям и ее взгляд, словно она попала в западню и не знает, как из нее выбраться. Я решила не откладывая сходить к ней, тем более что в любом случае собиралась навестить Азима. С братом я успела увидеться лишь мельком – он вместе с отцом встречал нас на автостанции и взял с меня слово, что я обязательно приду вечером.

Выйдя от тети Зулейхи с запеленатой в одеяло Джумой, я свернула не налево, в сторону дома Омаровых, а направо. Вошла в соседнюю калитку, поднялась по окончательно развалившимся ступенькам, толкнула незапертую дверь и, не сняв в сенях обувь, вошла на кухню.

Тетка Патимат была дома – в окнах горел свет. Я уже знала, что у нее рак в последней стадии. Наверное, она была больна уже тогда, когда я приходила узнать свою судьбу.

Лицо у тетки Патимат еще больше съежилось и пожелтело. В кухне теперь пахло не сушеными травами, а лекарствами и чем-то еще неуловимо неприятным, отчего мне интуитивно захотелось зажать нос, и я бы так и сделала, если бы не держала на руках Джуму.

Увидев меня, тетка Патимат не удивилась. Поднявшись из-за стола, она подошла ближе, всмотрелась в безмятежное личико спящей Джумы и улыбнулась тенью прежней улыбки.

– Она похожа на тебя. Джума – родившаяся в пятницу.

– Вам тетя Зулейха сказала, как ее зовут?

– Я больше не общаюсь с твоей тетей. Как и с остальными женщинами села.

– Но тогда откуда вы…

В этот момент меня осенила догадка.

– Вы знали? Знали еще тогда? Что я выйду за Арсена, рожу дочь и ее будут звать Джумой?

– Хорошо, что ты вернулась домой, – вместо ответа произнесла тетка Патимат.

– Мы приехали всего на несколько дней, а потом уедем обратно.

– Хорошо, что ты вернулась, – повторила тетка Патимат.

Должно быть, из-за болезни она повредилась умом. Я пожалела, что пришла, да еще и Джуму принесла. Если Арсен узнает…

Тетка Патимат усмехнулась и покачала головой. Я вспомнила, что она умеет читать мысли, и вспыхнула.

– Киштама, твой дом здесь, в Цурибе. Просто ты этого еще не поняла. А теперь иди. Не нужно, чтобы твой муж знал, что ты приходила.

– Мне жаль, что вы больны…

– Путь каждого из нас не бесконечен. Вот и мой подошел к концу. Новую весну я уже не встречу. Всевышний призывает меня держать ответ за свои грехи. – Тетка Патимат нетерпеливо махнула рукой, на долю секунды показав прежнюю себя. – Иди, Киштама. Твоя дочь скоро проснется и заплачет, на улице холодно, а тебе нести ее через все село.

Уже стоя на пороге, я обернулась и, поддавшись внезапному порыву, спросила:

– Патимат Гавхаровна, у меня будут сыновья?

Я думала, она сердито повторит, чтобы я уходила. Но, к моему удивлению, тетка Патимат кивнула, и улыбка на миг разгладила ее изнуренное болезнью лицо. А потом она сделала совсем неожиданное: подняла правую руку, спрятала два пальца,