Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

– Ах, Maestra! – увещевала ее Мойра. – Molto della![188]

– Господи, – выдохнула мадам, поворачиваясь к Алабаме. – Вы видите? Я даю им, можно сказать, железные пуанты, чтобы держать их ленивые ноги, а стоит мне отвернуться – и они танцуют, как при плоскостопии, а я за все про все получаю тысячу шестьсот лир! Слава Богу, теперь у меня появилась хотя бы одна воспитанница русской школы!

Наставница стрекотала, как маслобойка. Запахнувшись в котиковую пелерину, она сидела в промозглом зрительном зале оперного театра, вся выцветшая и крашеная, как ее волосы, и кашляла в носовой платок.

– Матерь Божья, – вздыхали ученицы. – Пресвятая Дева Мария!

В темноте они испуганно жались стайками. К Алабаме все относились настороженно из-за ее гардероба. В убогой раздевалке она перебросила через спинки парусиновых стульев свои вещи: на две сотни нарядов из черного тюля от «Adieu Sagesse»[189]; в облаке их ароматов ощущались мускусные розы, как семена в земляничном мороженом, да и само это облако тоже стоило недешево – сотню-другую долларов; рядом желтела какая-то клоунская бахрома, висела накидка с капюшоном цвета «шартрез», стояли белые туфли, валялись пряжки, оставленные каким-нибудь Бобби Шафто[190], серебряные пряжки, стальные пряжки; а еще головные уборы и красные босоножки; туфли со знаками зодиака; бархатная пелерина, мягкая, как замшелая кровля старого замка; шляпка из фазаньих перьев… в Париже ей даже в голову не приходило, что у нее такая уйма вещей. Теперь оставалось их донашивать: на шестьсот лир в месяц не разгуляешься. Удачно, что Дэвид одел ее с головы до ног. После каждого урока она сосредоточенно выбирала очередной наряд, как отец выбирает игрушку для своего отпрыска.

– Царица небесная, – робко перешептывались девушки, ощупывая ее нижнее белье.

Алабама сердилась: ей претило, что ее шифоновые трусики того и гляди пропахнут колбасным духом.

Дважды в неделю она писала Дэвиду – их квартира уже казалась ей далекой и скучной. Приближались репетиции – в сравнении с этим любой другой образ жизни казался унылым. Отвечала ей Бонни – на листках с надпечаткой из французских детских стишков.

Любимая мамочка!

Пока папа вдевал в манжеты запонки, я развлекала гостей, леди и джентльмена. Моя жизнь идет хорошо. Мадемуазель и горничная сказали, что никогда не видели такую прелестную коробочку с красками, как ты мне прислала. Когда ее принесли, я запрыгала от радости и нарисовала несколько картинок с desgens a lá mer, nous qui jouons аи croquet et une vase avec des fleurs dedans d’aspprés nature[191]. На воскресенье мы поедем в Париж, там я пойду в воскресную школу, чтобы узнать о жутких страданиях Иисуса Христа.

Твоя любящая дочка

Бонни Найт

Чтобы не думать о письмах Бонни, Алабама принимала на ночь свой желтый успокоительный сироп. У нее появилась подруга – темноволосая русская девушка, вихрем летавшая по балетному полу. Вместе они захаживали в Галерею Умберто. В этом гулком каменном пространстве, где шаги отдавались затяжным дождем, они потягивали пиво. Подруга отказывалась верить, что Алабама замужем; та девушка жила в постоянной надежде увидеть, а потом и отбить того, кто осыпает Алабаму деньгами. Толпы мужчин, бок о бок проходивших мимо, бросали на них презрительные, надменные взгляды: они не разменивались на женщин, которые вечерами приходят в Галерею без сопровождения. Алабама показала подруге рисунок Бонни.

– Ты счастливая, – сказала та. – Но незамужние еще счастливей.

У нее были темно-карие глаза, в которых от слабоалкогольного напитка вспыхивали огоньки, красноватые и прозрачные, словно канифоль для скрипичного смычка. По особым случаям эта девушка надевала черные сетчатые чулки с лавандовыми подвязками, купленные еще при жизни Дягилева, когда она танцевала «у воды» в «Русском балете».

Репетируя в большом пустом зале, труппа вновь и вновь повторяла танцы из «Фауста»[192]. Дирижер в молниеносном темпе прогонял трехминутное соло Алабамы. Мадам Сергеева не решалась увещевать маэстро. В конце концов она со слезами на глазах остановила репетицию.

– Вы губите моих девочек, – прорыдала она. – Это бесчеловечно!

Дирижер швырнул палочку на крышку рояля; волосы у него встали дыбом – ни дать ни взять трава на глинистом скальпе.

– Sapristi![193] – вскричал он. – Так в партитуре!

Как безумный, он бросился прочь; репетицию заканчивали без музыки. На другой день маэстро был настроен еще решительней, и темп еще более ускорился. Заранее просмотрев оригинальную партитуру, дирижер ни разу не сбился. Руки скрипачей взмывали над паркетом и сгибались, словно черные лапки кузнечиков; маэстро резко складывался пополам и распрямлялся, словно выпущенный из рогатки, с невообразимой скоростью бросая в зал аккорды.

Алабама не привыкла к наклонной сцене. Чтобы на ней освоиться, она занималась самостоятельно после утреннего урока, во время перерыва на обед – кружилась, кружилась. Из-за этого наклона ее вращения срывались раз за разом. Она изматывала себя до такой степени, что после репетиций, когда переодевалась, сидя на полу, ощущала себя старухой, примостившейся у костра в какой-то далекой северной стране. На обратном пути ее слепили трепещущая курортная синева и еще более яркая синева Неаполитанского залива; она в кровь сбивала ноги и как подкошенная валилась в постель.

Когда же наконец отгремел ее дебют, она примостилась у постамента статуи Венеры Милосской прямо за кованой дверью служебного входа; из обветшалого фойе пристально смотрела Афина Паллада. У Алабамы подергивались веки в такт биению сердца, к голове пластилином липли волосы, а в ушах звенели настырные, словно комариные тучи, «браво» и «бениссимо» в адрес балета.

– Ну вот, свершилось, – проговорила Алабама.

Чтобы как можно дольше не нарушать эту магию, она не стала заходить в раздевалку к девушкам. Там – она знала – ее взгляд обнаружит дряблые груди, ни дать ни взять высохшие августовские тыковки, а потом вопьется в пневматические ягодицы, сродни аляповатым плодам с картин Джорджии О’Киф[194].

Дэвид заказал для нее белые лилии – целую корзину. Надпись на открытке задумывалась как «От твоих самых близких», но в неаполитанском цветочном магазине самые близкие превратились в «самых лизких». Алабама не увидела в этом ничего смешного. Дэвиду она не писала уже три недели. Сейчас, нанеся на лицо кольдкрем, она посасывала половинку лимона, принесенную с собой в чемоданчике. Русская подруга бросилась к ней обниматься. Все балетные, похоже, ждали развития событий; но в потемках под дверью оперного театра не толпились мужчины. Танцовщицы в массе своей не могли похвалиться красотой, а некоторые – даже молодостью. На всех лицах, напряженных и бессмысленных, застыла неизбывная усталость: казалось, их удерживают от распада только мышцы, ставшие прочными, как веревки, за многие годы упорного