Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг

беспрекословно повинуется его воле, рабочий график у Джекила напряженный, однако же Джекил считает, что с жизненной энергией у него негусто («Пятьдесят ватт», – съязвил однажды Аттерсон за его спиной); и даже сделавшись образцовым врачом, обвиняет себя в хронической безынициативности. Хайд того же мнения. Институт Аттерсона – Институт депрограммирования потенциальных человеческих существ – притягивает слишком много людей такого типа.

Разумеется, Хайд (в той мере, в какой можно утверждать, что он побывал в руках Аттерсона) – исключение. Несмотря на свое хилое сложение и вечную простуженность, Хайд из тех, кто непременно обретает второе дыхание. Он всегда отличался предприимчивостью. Когда Хайд впервые попался Джекилу на глаза (пришел в клинику лечить кожное заболевание, по совету психиатра профтехучилища), то уже производил впечатление взрослого, хотя тогда в худшем случае угонял машины и едва начинал сколачивать свою прибыльную «конюшню» из тринадцатилетних проституток обоих полов. Ведь он вырос в малоимущей (отец – дворник) многодетной семье и с малолетства усвоил: всё, что тебе нужно, приходится добывать в драке. Джекил из состоятельной семьи (его отец до сих пор каждый день ездит на Уолл-стрит из Дейриэна); у него только одна сестра, ныне выдающийся биохимик, а братьев вообще нет. Аттерсон, давным-давно сменивший имя с «Гаврил Аньядес» на «Габриэль Аттерсон», утверждает, что был подкидышем. И возмущенно отрицает, что у него вообще могли быть сестры или братья (за исключением братьев по духу в далеком Тибете, где он сорок лет назад изучил трансцендентальную медицину), зато обожает чуть ли не по любому поводу хвалиться, что прижил в штате Нью-Йорк целый рой внебрачных детей. Джекил уверен, что к числу этих бастардов принадлежит малолетний ученик Пул, стоящий дрожа на пороге пубертата. При Аттерсоне Пул за камердинера, спит на раскладушке в коридоре у его дверей.

На уборку за Аттерсоном уходит почти весь день Пула, начинающийся поутру, когда Аттерсон кричит мальчику: «Входи»; Пул входит и видит, что постель мокра и в полном хаосе. На других предметах мебели и на ковре едко пахнущие, глубоко въевшиеся пятна. На стенах гардеробной – комья экскрементов. А ванная-то, ванная!.. Пула преследуют видения грандиозных непроизвольных физиологических эпопей, которые каждую ночь разыгрываются в гардеробной и ванной. Либо Аттерсон нарочно устраивает в комнатах погром: возможно, так он экзаменует Пула на развитость воли, его, в терминологии Аттерсона, подлинной воли, когда мальчик прислуживает ему, не жалея сил. В любом случае нет смысла приступать к уборке, пока Аттерсон не доест завтрак, а завтракает он всегда в постели; ведь даже питье кофе может вылиться в катастрофу: кофе разбрызгивается по всей комнате, не говоря уж о постели. Когда же Аттерсон под вечер пьет кофе дома в присутствии сотрудников и нескольких учеников, приходится брать свежие простыни и стелить постель по второму разу. Люди непочтительные или любопытные часто пытаются расспросить Пула, но тот, сознавая, что служить Аттерсону – великая честь, умалчивает о конкретных деталях состояния его покоев. Впрочем, не факт, что эти детали подтвердили бы упорный слух, что там происходит кое-что почище кофепития и развязок желудочно-кишечных драм. Исходя из картины ежеутреннего беспорядка, его вариаций и размаха, Пул мог бы чистосердечно заявить только об одном: минувшей ночью там могли иметь место чуть ли не любые виды человеческой деятельности.

Аттерсону подают яичницу, стейк и кофе на подносе. Рядом с Аттерсоном, погребенный под грудой одеял и выпачканных простыней, кто-то лежит. Кто именно – Пул определить не может. Что ж, слуга хорошо вышколен и не строит догадок. Он идет в гардеробную, оглядывает стены, прикидывая, понадобится ли ему сегодня стремянка. Тем временем Джекил осторожно, чтобы не разбудить жену, выскальзывает из-под одеяла, на цыпочках выходит из спальни и шествует через всю квартиру на кухню готовить завтрак. Босиком, но не из страха потревожить Аттерсона в Ойстер-Бей – тот всё равно уже проснулся и хлещет кофе прямо из горла облезлого старого термоса, – а потому, что ему, Джекилу, приятно чувствовать под ступнями ворсистый ковер.

Потный, с побелевшими губами, Джекил бегает трусцой в Центральном парке. Смеркается. Жидкая дымка какого-то глинистого цвета заволакивает деревья, но ветер беспрерывно нарезает смог ломтями и расшвыривает их так, что Джекил с размеренностью метронома движется сквозь сумерки разных градаций и оттенков: черные, темно-зеленые, рыжевато-коричневые, но неизменно подсвеченные кубическими сгустками электрического сияния, которые множатся с каждой минутой на бесстрастных бастионах вдоль Пятой авеню. Джекил бежит дальше, параллельно водохранилищу. Гравий под его кроссовками шуршит, глупо подозревать, что по пятам кто-то крадется: он не единственный бегун на весь парк. Когда-то в парке промышлял Хайд, охотясь на нянек с младенцами, на психов, на тех, кто выходит прогуляться или побегать. Но Джекил готов прогуливаться и бегать здесь в любой час. Ничего не боится. Жизнь научила Джекила, что в конечном итоге человек боится только самого себя. Джекил победил ужас перед Хайдом, победил себя. В графике Джекила, как и в нормальном графике любого осмотрительного горожанина, всегда выделено время для опасностей. Джекил бежит дальше. И тут с ним заговаривает голос.

– Этот голос у меня в голове? – спрашивает себя Джекил.

Некогда были другие голоса, наседавшие на него с обвинениями, но Джекил решил (после замысловатой правовой процедуры, когда он потребовал, чтобы каждый голос подтвердил свои полномочия), что все эти голоса – внутренние. Отпустил их. И они исчезли. Но сейчас, в случае с этим голосом, неясно, внутренний он или нет.

Джекил сбавляет бег. Замечает между двух кустов чьи-то ноги. Пара ног, обутых в туфли на шпильке. Бежать! Нет, стоять. Он возвращается, губы скорбно поджаты, пульс частит. За кустами, лицом вниз, постанывая, лежит темнокожая женщина в узкой красной юбке и розовой атласной блузке. Рядом валяется раскрытая дамская сумка. Джекил опускается на колени, переворачивает женщину на спину.

На вид примерно сорока пяти лет, типичные симптомы синдрома Кушинга, кровотечение – из рваной раны на лице, из глубокого пореза на левой руке. Джекил встает, возвращается на дорожку, озирается – кого бы позвать на подмогу? Женщина стонет. Сумерки лениво сгущаются. Ни души не видать.

Джекил в полуприседе берет женщину на руки, невольно падает, а затем всё-таки поднимается. «Теряю форму, что ли?» – спрашивает себя Джекил, ведь еще недавно он с легкостью приподнимал таких же грузных пациентов. И всё равно он справляется лучше, чем справился бы Аттерсон, если б Аттерсон здесь, у куста, пытался в полуприседе приподнять эту толстуху. Аттерсон только кажется сильным, в основном из-за своей упитанности. И карбункул на правом боку у него наверняка время от времени побаливает. Если б Аттерсон, большой любитель эффектных трюков, в этот самый миг попытался поднять над головой какого-нибудь