Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг

Аттерсон выглядел чуть ли не юнцом: живость, улыбка на губах, самое благодушное настроение. Он назвал их сегодняшнюю встречу большой удачей и заметил: хотя Джекил вынудил его предпринять почти невероятные усилия, для них обоих это был позитивный опыт. А затем объявил, что отобедает с Джекилом наедине: закажет обильную трапезу, откупорит свою лучшую бутылку превосходного старого арманьяка.

Джекил помнит: во время пиршества Аттерсон велел Джекилу рассказать обо всём, что его беспокоит. Джекил помнит, что начать было трудно: в тот миг он чувствовал себя так, будто у него вообще нет проблем. Хорошо, как никогда в жизни. А еще Джекил помнит: когда ему всё-таки удалось выразить свои печали и страхи, Аттерсон выслушал его без комментариев и наконец сказал, что всё, поведанное ему Джекилом, в действительности совершенно не важно, не стоит беспокойства. Флешбэк окончен.

Сейчас Джекил, прижавшись к жене, чувствует усталость. Допустим, он бросит в сторону Аттерсона нить, которая свяжет его солнечное сплетение с могучей правой рукой Аттерсона. Если б он дернул за нить, подавая сигнал бедствия, то Аттерсон, хоть в Ойстер-Бей, хоть в городе, почувствовал бы, как нить врезается в запястье, догадался бы, что Джекилу плохо, включил бы тот самый неистовый синий электрический свет, и лучи по кабелю хлынули бы прямо в грудную клетку Джекила, и тот ощутил бы новый, чистый прилив энергии, ему стало бы хорошо, стало бы ясно, что его проблемы – полная ерунда.

Но для этого необходимо, чтобы Аттерсон был не слишком погружен в то, чем в эту минуту занят, хоть сакральными, хоть мирскими делами. И чтобы он понял точный смысл сигнала Джекила и от кого сигнал, от кого конкретно из множества его мятежных бывших учеников.

И чтобы Аттерсон согласился хотя бы ненадолго рискнуть своей силой, хотя бы ненадолго испытать сильнейшую усталость.

В ординаторской на четвертом этаже клиники Джекил в хирургическом комбинезоне – так пока и не переоделся – откидывается назад вместе со стулом. Он только что из операционной, два часа спасал пациенту жизнь и всё-таки спас.

Джекил разрешает себе выкурить одну сигарету. Пока где-то вдали продолжается война, падают бомбы, дырявя и сжигая человеческую плоть, а госпитали со стенами из бамбука и крышами из листьев снова подвергаются бомбардировкам, Джекил рассматривает свои кисти: умелые пальцы, белобрысые короткие волоски, прорастающие изо всех пор, замысловатые тончайшие линии, которые соединяют все поры, образуя паутину, – похоже на карту, составленную по аэрофотоснимкам, или на игровое поле.

Меж тем как медсестра приходит доложить Джекилу о состоянии пациента (хорошее) и задерживается пофлиртовать, война продолжается: кости ноют, живот ноет, сердце ноет. В дополнение к ежедневным дозам зверств, транслируемым по телевизору, гражданские лица имеют возможность отправиться в вертолетные туры, чтобы увидеть всё своими глазами.

Бесчисленные люди тонкокостного телосложения, с тонкими чертами лица, мужчины с гладкими безволосыми лицами, женщины с черными волосами, ниспадающими на спину, моложавые даже в среднем возрасте, вооруженные ружьями и копьями, день за днем подвергаются истреблению. Как они восполняют свои потери?

Джекил, навеки моногамный, думает о ногах своей жены и заключает, что они не просто лучше, чем у медсестры, а пожалуй, самые красивые из тех, что он вообще видел. Медсестра уходит с инструкцией ввести пять миллиграмм нового лекарства пациенту, который находится в реанимации и пока не пришел в себя.

По словам Аттерсона, переживать из-за войны – попусту утомлять свой дух; людское безумие непреходяще; раз большинство людей – идиоты, проводящие всю жизнь в беспробудном сне, единственная обязанность тех немногих, кто пытается пробудиться, – совершенствовать себя. Для исцеления от меланхолии, навеянной размышлениями о войне, Аттерсон рекомендует выполнить несколько изнурительных духовных и физических упражнений, а также перечитать главу сто девять «Странной истории Каина и Авеля».

Заключив, что ему обрыдло безуспешно настраивать свое «я» – этот ноющий от боли инструмент, – Джекил делает и другой вывод: допустим, ему невозможно стать Хайдом самому, но можно попросить помощи у Хайда.

– О, гля, кто приехал навозом подышать! – ликующе верещит Хайд в окне с разбитым стеклом, когда Джекил вылезает из такси у почтового ящика на шоссе за окраиной Платсберга в штате Нью-Йорк. Почтовый ящик – пасть разинута, флажок опущен[67] – доверху забит рекламными листовками и буклетами. Джекил идет широкими шагами по обширному квадрату, заросшему сорняком под названием «росичка кровяная», добирается до крыльца, перелезает через груду мокрых газет: каждая сложена и перетянута резинкой, все гниют, слежавшись, у порога, перед облупленной дверью. Сегодня тоже ветрено, ветер приносит дождь.

За распахнутой дверью (не оборудованной ни звонком, ни дверным молотком) Хайд, крутанувшись, хватает габардиновый плащ Джекила, швыряет в угол своего убогого логова, и тот повисает на крючке рядом с черным плащом хозяина.

Когда Хайд захлопывает дверь, Джекил почти ждет щелканья запираемого замка и грохота цепочки.

– А ну, друган, дай на тебя посмотреть, – рычит Хайд. – Всё тот же красавец, всё тот же праведник. Ты вообще не изменился!

Джекил не может ответить Хайду тем же комплиментом, если это комплимент. За три месяца с прошлой встречи, когда Хайд бегал вокруг ВТЦ, он, хоть и моложе Джекила, ужасно состарился. Тонкие, давно редеющие волосы выпадают снопами. В этот миг Хайд с трехдневной щетиной на осунувшемся лице выглядит ровесником Джекила. Джекил начинает по-отечески тревожиться за Хайда.

Хайд с необычайным проворством толкает Джекила к ящику, заменяющему стул, наливает в два высоких синеватых стакана апельсиновый сок, подливает в оба (из бутылки из-под скипидара) какую-то жидкость, в которой Джекил быстро опознает джин. И наконец, торжествующе усаживается на корточках на другом ящике.

Гогочет:

– Как делишки, док?

Джекилу кажется странной эта пара стаканов на сломанном ротанговом столике. Насколько ему известно, Хайд живет один с тех пор, как девушка его бросила; раз приготовил стаканы, наверняка сегодня кого-то ждал. Его, Джекила? Джекил не предупреждал Хайда о визите ни письмом, ни телеграммой (а телефона у Хайда нет). Неужели Хайда кто-то известил, что Джекил приедет?

Джекил отхлебывает из стакана, расспрашивает Хайда о его доме.

– Ты приперся в такую даль не про мою лачугу трепаться!

«А не заскучал ли Хайд в деревенской глуши после эффектных рисков городской жизни: упоительных погонь за жертвами, увлекательного бегства от полиции?» – думает Джекил. А вслух говорит:

– Не надо меня торопить.

– Извини, братан, – отвечает Хайд, срываясь на карканье. – Просто я тут прям на стенку, вот на эту облезлую стенку лезу. Страсть как охота узнать, что ты задумал.

– Ты держишься так, будто уже это знаешь, – говорит Джекил наудачу, прощупывая собеседника. (Мало ли, вдруг Хайд частично