Карамболь - Вячеслав Иванович Дегтев

набить морду, — враки, конечно же, враки, — но легенды-то ходят!) Или, может, как жить, чтоб не испытывать разочарований? Но ведь разочарования бывают от больших притязаний, и лишь искоренение желаний приводит к внутренней гармонии. Нет не то, опять не то!.. Слова вянут, обесцвечиваются, лишь только назовешь их. Но, как вкус, как запах, остается после них чувство.

Слышите ли Вы это чувство? Дайте ж на него ответ!

А свеча уже догорает… Потрескивает, оплавилась, искривилась. А я так и не смог внятно сформулировать свой вопрос, и на чувство мое — нет ответа. Зачем тогда надоедал занятым собой людям, дергал, тормошил? Ради чего столько времени и энергии потратил на поиски? Кто ж его знает — значит, наверное, надо было… Нет, опять не то, не то, не то. Какие плоские и пошлые мысли! А свеча догорает… Вы уж простите, что так глупо потревожил Ваш покой. Простите!..

«Бог простит!» — услышал будто наяву я и вздрогнул…

* * *

Свеча погасла неожиданно. Фитиль оказался короток и весь уже выгорел, хотя воска еще оставалось сантиметра на три… И сразу сделалось обыденно, буднично и… довольно прохладно, резко запахло перегаром жженой листвы, где-то переругивались старухи-служительницы, уличая друг друга в плутовстве, из кладбищенской церквушки плыло тягучее «Боже, вразу-уми-и мя-а…», да, растраченный перезаписями, хрипел на своей последней пристани «бард всея Руси»…

Когда выходил из ворот кладбища, встретил похоронную процессию. Вносили цинковый гроб. Мать, похожая на галку, небритый отец, растерянная невеста, человек двадцать друзей с пристальными — к прохожим — взглядами, крутящие головами однополчане. Посторонился, пропуская, прижался к ржавой ограде. Они проходили, сплоченные общим горем, ревниво, в упор, вопрошая — прохожие отворачивались, отвернулся и я; машинально отметил, оттирая с рук чешуйки ржавчины, что покойник к удаче, ведь сегодня мне предстояло еще сдавать трудный зачет… И только выйдя за ворота — где гремели трамваи, милиционер распекал лихача, мальчик кормил пирожком собаку, поджавшую хвост, — вдруг подумал: а затеплит ли кто свечу на могиле этого солдата? — выпьет ли кто, хотя бы и пива? — положит на холмик цветок? Лет этак через пять? Кто-нибудь, кроме матери?.. Выходит, жизнь его, солдатская, дешевле жизни писателя, у кого я только что был, дешевле жизни актера, игравшего до самой смерти любовников, у чьей ограды толпы молоденьких поклонниц, и уж, конечно же, дешевле жизни «барда всея Руси», чья могила заставлена корзинами цветов. Выходит, так? И вспомнились враждебные, кинжальные взгляды ребят, и свои недавние укоры «друзьям-приятелям», и так стало от этого не по себе, так погано… и что-то сдвинулось, изменилось в мире и во мне, словно трещина прошла — через мир и через мое сердце…

Говорят, что мысли о смерти укорачивают жизнь, ибо не приносят радости…

ПЛОВ

Рецепт

Посвящается Тимуру Зульфикарову, восточному мудрецу

Поздней осенью или в начале зимы, когда устанавливается ровная погода, когда ранние сумерки и глухая лохматая тьма за окном, когда делается беспричинно тоскливо и одиноко, хотя вроде нет для того оснований, и не спасают даже книги, и даже сочинительство не разгоняет тоску, я звоню двум своим друзьям, таким же одиноким холостякам, и приглашаю их в гости посидеть, пофилософствовать. Они охотно принимают приглашение. Когда они съезжаются, один с бутылкой водки, а другой с баклажкой пива, сама собой как-то возникает мысль: а не сотворить ли нам, ради такого случая, плов, восточное кушанье? А тогда уж и пофилософствуем… Они пожимают плечами: а почему бы, собственно, и нет?

Итак, решено. Я принимаюсь за дело. Тем более, что и рис у меня оказывается замоченным еще с утра, — не пропадать же добру.

Я ставлю на огонь кастрюлю и бросаю туда мелко нарезанную жирную баранину (впрочем, сгодиться и свинина, да и курятина — тоже недурственно), бросаю также курдючный жир, можно и нутряной, а если всего этого нет, то сгодиться и маргарин, да и простое постное масло, на худой конец, сойдет, нужно только получше перетопить его, чтобы улетучился подсолнечный запах. Пока я колдую у плиты, друзья мои посиживают у черного, прямо-таки дегтярного окна, смотрят на разлитое за стеклами море огней, бездельничают и оттого скучают — ведь всякий старый холостяк в жизни не участник, а наблюдатель, прохожий, — они скучают, покуривая у окна и шепотом обмениваются какими-то незначительными фразами, боясь нарушить тишину, ибо я священнодействую.

Когда жир зашкворчит, заставляю одного из друзей («чтобы служба медом не казалась»), нет, даю поручение — тому, который пухл и кучеряв, с пушистыми волосами, отчего похож на утенка, тезке моему, натереть поручаю на терке морковку. Хоть морковь бывает кроме красной еще желтой и белой, в плов годится только красная, и желательно наших, отечественных, сортов: обычная «Валерия» или «нантская», похожая на вытянутую бульбочку; «шатане» очень крупна и потому безвкусна, но в случае чего, годится и она; годится даже «парижская каротель», круглая как картошка, лишь бы морковь была красная, никакого иного цвета. И когда друг-тезка, считающий, что всякое его решение или поступок есть ошибка, и нет ничего в мире, что можно считать законченным, нерешительно натрет две маленькие морковочки или распустит на терке одну большую и толстую, морщинистую морковь на горку алой соломки, я положу эти сочные лепестки венчиками на кипящий жир, и эти ярко-красные полукружья, похожие на соцветия алых астр или георгинов, на глазах начнут становиться оранжевыми, сморщенными хризантемами, которые отцвели уж…

Пока морковь жарится («томится») в жиру, готовлю рис — он должен быть рисинка к рисинке, цельный, не ломаный, не дробленый, он должен быть хорошо промыт, замочен в молоке или в сладковатой воде, он должен быть белый и пахнуть свежестью, он не должен быть желтоватым, а то еще хуже — синеватым, он не должен пахнуть амбаром или мышами, или удобрениями и навозом, или еще черт-те чем, он должен быть красивый и качественный. Лучше всего — узгенский, крестьянский, он самый пловный, красный, словно перчиком присыпанный. На худой конец, годится индийский, белый, клинообразный. И китайский тоже неплох, недаром в Китае понятия «рис» и «жизнь» обозначаются одним иероглифом. Наш, краснодарский, годен, увы, лишь на кашу.

И вот, когда морковь станет оранжевой, на нее сверху нужно осторожно положить аккуратной горкой, белоснежной пирамидкой (но лучше красноватой, узгенской), рассыпчатый, прохладный, влажный, но не слипшийся, пахнущий молоком, набухший сладковатой влагой рис. Да, горкой, горкой, эдакой пирамидкой, и чтоб не касался стенок кастрюли.

Пока складываю в кастрюлю рис белой (но лучше — красноватой) пирамидкой, пока