Карамболь - Вячеслав Иванович Дегтев

всем, обо всем! — и ты примешь все, что я скажу тебе, догадаешься обо всем, о чем не скажу, почувствуешь главное, что за словами и за мыслями. Ты одна — впервые — нет, не полюбишь, поймешь меня. Ведь ты такая возвышенная, такая нежная, такая тонкая, такая… Только ты сможешь воспринять то, что делается со мной; с моим сердцем, с моей душой. Только ты сможешь утешить меня. Я знаю это. Я верю в это.

Ну появись же, появись еще хотя бы раз в моей судьбе. Уж теперь-то я не буду таким недотепой…

Примерно через месяц после встречи в автобусе я зашел в подъезд, в тот самый, который рядом с магазином «Турист».

В последний раз бывал там, кажется, чуть ли не в августе. Стоял уже ноябрь. Пожелтелые листья облетели, и дворники смели их и убрали подчистую, осенние дожди отсеялись и по ночам уже стали прихватывать первые колкие морозцы… По выщербленной темноватой лестнице, на которой пахло борщом, я поднялся на второй этаж. У самой двери в тридцать девятую квартиру нарисован острый профиль опального поэта (до сих пор — опального) и все стены в стихах. Их никто не стирает. Стирать их грешно. Я все их читал. Стихи тут есть разные… Но что это? В углу новое, свежее стихотворение.

Так долго я тебя ждала,

А ты прошел, не улыбнулся…

Лишь на мгновенье обернулся.

…И вновь заплакала душа.

Услышал я твой голос и вздрогнул. Рядом со стихотворением обведена на стене женская кисть — тонкая, с узловатыми пальцами, — я узнал бы эту ладонь из миллиона других…

И вот опять у нас октябрь. И опять пожелтели клены и не облетают долго. Город сделался расписным, и будто из красного дерева. Как огромный старинный резной ларец.

Клены стоят, оцепенелые, полусонные, словно шафраном посыпанные, соединяясь густыми кронами — и среди их прощального золота грезится рыжеволосая голова незнакомки… В это время меня постоянно тянет из дому; в это время сердце саднит и щемит; в это время душу полнит неясное болезненное чувство, — но не с кем его разделить.

И хочется, как тому шоферу из автобуса, взять мегафон и кричать, кричать…

А клены стоят, красуются, породистые, невозмутимые, и нет им дела до человека у их ног, и нет им дела до подъезда со стихами на стенах. Там недавно прошла побелка…

Ничего-то у меня теперь не осталось.

Где же ты, моя златовласая? Отзовись!

ШАФРАН ЗАКАТА

(Безглагольный романс)

Увы, мудрость слишком поздняя в нашей жизни гостья. Как ни банально, но смешны и тщетны запоздалые, пустые воздыхания. Ибо все в этой жизни безвозвратно. И жизнь уж на излете. В юности время — скрипучая медленная арба, сейчас же — быстролетная ракета. Просверк метеора — вот и вся нехитрая моя жизнь. Сплошное и томительное ожидание чего-то неясного и заманчивого. А еще пустые мечтания, призрачные грезы да бесплодные метания — из тупика в тупик, из лабиринта в лабиринт. И вот позади лишь горечь утрат, да головешки иллюзий, горы ошибок и бездны потерь.

И ни одного, ни од-но-го дня — в сиянии счастья.

У тебя за плечами два замужества, и оба неудачные. У меня три женитьбы, и с таким же «успехом». У тебя какие-то неясные, нескончаемые отношения с кем-то, кто с тобой и в радости, и в горе, и мое сердце тоже не всегда свободно от каких-нибудь новых иллюзий. Но только о тебе, о тебе одной ночные мои тягостные воздыхания, беспрестанные вздохи в течение всей моей нескладной, безрадостной жизни. О тебе одной.

Кому-то чужому, может даже сейчас, в эту минуту, привычные твои слова о любви, и мои слова порой тоже, — и достаточно часто, — в другой, не в твой, адрес. Однако нет уж, как прежде, дрожи от этих слов. Нынешние, дежурные, слова — они как затертые монеты, как опавшие осенние листья — красивые, но не живые. Тогда, у нас, все по-другому… Где он, тот теплый октябрьский вечер, когда воздух портвейно-терпкий от горечи тополевой коры, и наш первый, самый сладкий поцелуй, среди каких-то живописно-ветхих заборов и задворок? Где все это?.. Лишь тогда, единственный раз в жизни, я — сам трепет, сама дрожь, и те простые, совершенно банальные слова, до сих пор для меня — высшая поэзия.

Оно во мне до сих пор, то непередаваемое счастье от первых робких слов, от того первого поцелуя, от прикосновения твоих теплых ладоней к ледяному моему лицу — как скрип акварели по шершавому ватману, — и запредельный восторг от осознания, что ты в тот миг — моя. До сего дня та картина в памяти: твое лицо в шафране заката, словно нераспустившийся бутон пунцовой розы…

Не за горами уж встреча души моей с Богом. И тогда на лживых устах, где наветы и злословье — нередкие гости, впервые — искупительная молитва. Первая молитва — о тебе. Раньше, чем о детях, раньше, чем о родителях, о близких и друзьях. Раньше, чем о своей непутевой, заблудшей душе. Наш ветхий и мудрый, добрый и доверчивый Господь милосерден и великодушен, особенно к таким горячим, хотя и запоздалым, мольбам. Доброта его безгранична, а всепрощение — главный постулат нашей веры.

И вот тогда, с высоты ледяной вечности и бездонного, равнодушного бессмертия, откуда все несущественно и ничтожно, и вся жизнь — поистине крысиные бега, в тщете бесконечной, в беспрестанных неправдах и лжи, в духовной нищете, и только однажды, всего лишь единожды, всего лишь в одной точке этого сплошного мрака — слабый проблеск… Да, лишь однажды, в те немногие годы, немногие дни, немногие мгновения, когда я — это ты, а ты — это я, когда мы — одно целое, когда ты — моя.

В те дни и годы я безумный и беспечный. Молод и здоров. Поэт в сусальном сиянии ранней славы, пилот, который на «ты» с голубым бездонным океаном. На сильном теле ладная щегольская летная форма. Голубые погоны и васильковые, легкомысленные глаза. На танцах откровенно-призывные взгляды девчонок. Весенние ночи, в дурманосладких ароматах черемухи, сирени и жасмина, с хмельным легкомысленным туманом вседозволенности. Ощущение силы, могущества, предчувствие счастья…

И закономерный роковой поворот судьбы: казарма, крашенная суриком тумбочка, два конверта на ней. Конверты уже с адресами: один с твоим адресом, другой — с адресом крестной. В моем письме крестной вполне безобидные шпильки, легкие камешки в твой огород.

И