Свободное падение. Шпиль. Пирамида (сборник) - Уильям Голдинг

– Ну конечно, Маунтджой знает Библию получше нас. В конце концов, он живет совсем рядом с храмом.

Маятник пошел раскачиваться.

– Тише, дети, слово мистеру Маунтджою. Сейчас он объяснит нам Библию.

Я сам видел, до чего покраснел мой нос.

– Итак, Маунтджой? Ты разве не хочешь предъявить нам… м-м… высоконаучные результаты своих академических исследований?

– Это было потом, мисс, опосля того как он…

– После, Маунтджой! Не опосля, а после! Уверена, что и пастор желает, чтобы ты как можно быстрее выучился говорить правильно. Итак?

– Он… этсамое… он хотел увидеть, мисс, но это было б чересчур… для него…

– Кто хотел увидеть, Маунтджой?

– Моисей, мисс, Моисей…

По мне хлестнуло всеобщим хохотом. Мисс Прингл терпеливо сносила вопли «мисс Моисей!», «мисс Моисей!», не дав им, впрочем, перейти грань между весельем и разнузданностью.

– Это было после, мисс…

– После?

– Ему было б слишком много. И его, значит, поставили в трещину скалы, и он увидел… этсамое… что у него сзади… просто там так написано, мисс, и я, значит, хотел у вас спро…

– Что… что ты сейчас сказал?!

Меня затопило потрясенной, ошарашенной тишиной.

– Ну, там написано, что он уви…

– Ты когда это прочел?

– А когда вы нам задали… эти… наизусть которые…

– Урок был по Новому Завету. Ты зачем полез в Ветхий?

– А я закончил, мисс, вот и подумал, что…

– Ах, закончил? Почему не сказал? Тебе не пришло в голову уведомить меня и спросить разрешение на эту… это…

Топаз трясся и сверкал.

– Что ж, Маунтджой, ты, стало быть, закончил с заповедями блаженства. Перечисляй.

Я стоял ослепленный и оглушенный, а в голове зрела картинка, что происходящее все больше напоминает поездку не по той ветке, колоссальное недоразумение.

– Да я же просто хотел узнать поточнее, мисс… вот как вы нам рассказывали насчет завеси и всякое такое…

– Заповеди!

Чернота пытки сделалась красной. А у меня ни одного слова на языке.

– Перечисляй заповеди, Маунтджой. «Блаженны…».

Неужели ты не понимаешь? Ведь я на твоей стороне. Я знаю, что открытия для тебя важнее, нежели глупые правдоподобия объяснений. Я знаю, что эта книга полна чудес и значимости. Я не таков, как сидящий слева от меня Джонни, который без раздумий принимает написанное, и я не похож на Филипа, сидящего впереди, который смотрит на тебя и подыскивает способ, как половчее тобой воспользоваться. Мой восторг – твой восторг.

Мисс Прингл перенесла руку вперед, задействуя иной ружейный прием, другой регистр органа: vox humana[21]. Мы порой слышали этот голос, ее уязвленный голос, голос Рахили, плачущей по своим детям, – непременную прелюдию к зверству.

– …думала, вам можно доверять. И действительно, большинству из вас я могу доверять. Но есть один мальчик, которому доверять нельзя. Он пользуется уроком… причем уроком отнюдь не ординарным…

– Но ведь… Мисс, пожалуйста!..

Мисс Прингл загнала меня в нужную ей позицию. Если я не понимал всю чудовищность допущенной мною хулы, если до сих пор знался с невинностью и верил, что где-то в схеме вещей найдется местечко и для меня, мисс Прингл, тем не менее, чувствовала себя способной расшатать мою почву и посвятила себя этой задаче.

– Выйди сюда и стань перед классом.

Странное послушание охватило мои руки, вцепившиеся в края сиденья, помогающие подняться на ноги. Ступни послушно засеменили в темноту. Одним-единственным предложением она намекнула на столь многое… Интонацией, дрожью топаза подняла этот случай выше смеха, так что остальной части класса пришлось перестроиться на серьезный лад. Мисс Прингл в совершенстве владела умением произвести эффект, а посему знала, что не должна забегать вперед своей аудитории. Она дала им время подладиться, до того долго и испытующе глядя мне в лицо, что у меня запылали щеки, – и тогда их молчание стало наполняться возбуждением.

– Так вот для чего, по-твоему, предназначена Библия… О нет, Маунтджой, и не вздумай отпираться. Ты что же, думаешь, я совсем не знаю, что ты такое? Нам всем известно, откуда ты взялся, Маунтджой, но мы были готовы согласиться, что с этим тебе просто не повезло.

Ее коричневые, глянцевые как каштаны, кожаные туфельки отступили на шажок.

– Но ты притащил с собой эту скверну. На тебя, Маунтджой, были потрачены деньги. Тебе дали великий шанс. А ты, вместо того чтобы извлечь из этого пользу и проникнуться благодарностью, ты тратишь свое время, с мерзким хихиканьем роясь в Библии, выискивая в ней всякие… всякие…

Она умолкла, и тишина сделалась еще более мертвой. Все знали, чего мальчишки выискивают в Библии, потому что этим занималось большинство. И вот почему, наверное, мое преступление («Но в чем же оно состоит?» – гадал я), мое преступление им тоже казалось чудовищным. Тогда я думал, моя беда-де в том, что я не умею толком объяснять. Питал смутное чувство, что если б только я смог подобрать правильные слова, мисс Прингл все бы поняла и дело тотчас бы уладилось. Но сейчас я знаю, что она не приняла бы даже самое продуманное, досконально точное объяснение. Она бы с неистовой ловкостью сделала финт и вновь свалила вину на меня. Хитрая она была, проницательная, одержимая и лютая.

– Смотри на меня. Я сказала «смотри на меня»!

– Мисс…

– А что в ответ… что в ответ?! Ты нагло, – иного слова не подберешь! – нагло швырнул мне в лицо свою скверну.

Обе ее белые руки были вздернуты вверх и в стороны. Пальцы тряслись, отчаянно отряхивая друг дружку, словно им вовек не очиститься. Бурно колыхался каскад кружев. Теперь класс понял, что предстоит экзекуция по всей форме, публичная и затянутая.

Мисс Прингл перешла к следующей ступени. Справедливость должна не просто восторжествовать: она должна быть наглядной. Требовались доказательства проступка более существенные, нежели мой злополучный промах в теологии. Для этого годился один верный способ. Большинство учителей в той школе не до такой степени пеклись о нас, чтобы быть жестокими. Они даже признавали за нами право на отдельное существование, и это признание приняло приятную форму. Нас заставляли держать тетрадки чистенькими и опрятными, но имелись также тетради и черновые, которые – по негласному, необъявленному соглашению – носили сугубо личный характер. До тех пор пока ты не осквернял их слишком уж открыто и не изводил слишком уж расточительно, они полностью принадлежали тебе, как ученому – его научный труд.

Убедила ли она саму себя? Поверила ли к этому моменту, что я регулярно копаюсь в Библии в поисках непристойностей? Неужели ей было невдомек, что мы с ней два сапога