Подвиг Искариота - Геннадий Моисеевич Файбусович

Женитьба, которая отвлекла бы тебя от твоего призвания, от твоей задачи, помешала бы тебе постоянно вглядываться в себя, короче говоря, не улучшила бы тебя, – такая женитьба дело скверное. Брак, что видится тебе как цепь, как рабство, брак, который душит тебя, ничего не стоит… (7 апреля 1850 г.)

Так скользит моя жизнь все дальше, словно кораблик, волны качают его вправо и влево, вверх-вниз, соленые брызги окатывают его, и пена стекает с бортов, он несется к берегу, и встречная волна снова относит его прочь. Такова по крайней мере жизнь сердца и страстей, та жизнь, которую осуждают Спиноза и стоики; совсем по-другому выглядит жизнь безмятежно-созерцательная, неизменная, как свет звезд… по-другому проходит и жизнь совести, где один Бог говорит и всякая личная воля смолкает перед откровением его воли. Я блуждаю между тремя видами существования, и эти шатания лишают меня преимуществ каждого из них. Сердце кипит упреками, душа не в силах подавить вожделения сердца, а совесть дичает и не может уловить в хаосе противоречивых желаний голос долга и Божьей воли… Я боюсь субъективной жизни. Всякое предприятие, всякий акт волеизъявления, всякое обещание и отказ от обещания пугают меня; я шарахаюсь прочь от любой деятельности и чувствую себя вольготно лишь в безличном, незаинтересованном, объективном мире мысли. Почему? Из робости. Откуда же эта робость? (27 июля 1855 г.)

Пол и все, что с ним связано, – моя Немезида, моя казнь с детства. То, что я так ужасно робок, стесняюсь женщин, мои дикие желания, пыл воображения, чтение дурных романов в годы отрочества и, наконец, это вечное несоответствие между жизнью в мечтах и реальностью, моя гибельная склонность отвергать естественные привычки и чувства моих сверстников… все это происходит от врожденного стыда, оттого, что я идеализирую запретный плод, короче говоря, от ложного представления о сексуальности… Думаю, что это одна из ран нашего поколения. Вся физическая жизнь женщины вертится вокруг этого пункта; да и жизнь мужчины тоже, хоть и не столь очевидно; что тут удивительного?

Но тот, кто не в состоянии ни производить, ни воспроизводить, тот не живет. (25 февраля 1861 г.)

В предисловии к вышедшему в 1894 г. первому (и, кажется, последнему) русскому переводу избранных отрывков из Journal intime Амьеля, выполненному дочерью Льва Толстого Марией Львовной, Толстой писал об авторе Дневника, что вся его жизнь была охотой за Богом; следить за этими поисками тем более поучительно, что они никогда не кончаются. С этим суждением можно согласиться, можно почувствовать и его недостаточность. Очевидно, что Дневник Амьеля есть прежде всего свидетельство отчаянной погони за своей тенью, неутолимого любопытства к собственной личности, вечно неудовлетворенной страсти познать себя. То, что эта страсть захватывает читателя, – верный признак литературной удачи.

В ряду писателей-диаристов, тех, для кого Дневник был частью литературы и понемногу оттеснял литературу, Амьель помещается на крайнем фланге. От его «литературы» вообще ничего не осталось. В записях он без конца упрекает себя в безволии; Дневник демонстрирует железную волю к самоосуществлению на бумаге. Корит себя за неспособность что-либо делать; Дневник – его деяние. Писатель без произведений, сказали мы. Но Дневник – это и есть его единственное Произведение. Бессмертный труд, в который он вложил весь свой оказавшийся столь недюжинным – к удивлению ничего не подозревавших современников – литературный дар. Амьель стал классиком дневниковой прозы, титул не менее почетный, чем звание классика художественной прозы. И о нем можно сказать, что он вел Дневник не для того, чтобы увековечить события своей жизни, но жил для того, чтобы писать Дневник.

Безумие второго порядка: Юнгер и Бенн

Бывают времена – мы их помним, – когда одно лишь то, что ты остался цел и невредим, бросает на тебя тень.

Среди множества немецких писателей, покинувших страну после переворота 1933 года; среди тех, кто не успел эмигрировать и был умерщвлён; среди тех, чьи имена были прокляты, книги сожжены на площадях университетских городов, – отсутствуют два крупных имени: Эрнст Юнгер и Готфрид Бенн. О них написано очень много, оба давно признаны классиками, но редкая книга или статья о них обходится без того, чтобы задаться вопросом, каковы были их отношения с националсоциализмом. С пресловутым новым порядком, который они отчасти приняли, отчасти презирали и пытались игнорировать, между тем как речь идёт о режиме, с которым, как писал Альбер Камю, можно либо воевать, либо сотрудничать – середины нет. Нечего и говорить о том, что вопрос этот, поставленный в более общей форме, для русского культурного читателя болезненно актуален, как бы ни старались от него отмахнуться. Ни с какой другой страной история минувшего века не соединила Россию, – чтобы не сказать: породнила, – так прочно, как с Германией.

Существует близость обеих стран, не только географическая, при том что трудно найти два других столь разных народа. Существует давно обративший на себя внимание параллелизм духовного и политического развития, запоздалого здесь и там, сходство «русской идеи» и немецкого национализма, сперва голубого, затем багрового, сходство наркотически-чарующего почвенничества. Это всё та же «мечта о прекращении истории» (Мандельштам) и тяга назад, к Средним векам, эротическое влечение к народу, в женственно-тёмную глубь, общее для обеих традиций открещивание от эгалитарного прогресса, от соблазнов западной цивилизации. Тоска по утопии – и там, и здесь. И убийственный итог: общий опыт тоталитаризма.

Биография писателя как документально-литературный жанр складывается из трёх компонентов. Три системы координат – жизнь, творчество, эпоха – описывают пространство, в котором, как голограмма, возникает образ человека и литератора, более или менее правдоподобный, более или менее фиктивный.

Две монографии, вышедшие одна за другой, – «Готфрид Бенн. Жизнь – низшее безумие» Ф. Раддаца и «Эрнст Юнгер. Биография» П.Ноака – демонстрируют два разных подхода к этому жанру. Фриц Раддац, романист, публицист, автор известного в Германии жизнеописания Гейне, следует методу, который можно назвать собственно биографическим: мы следим за событиями жизни героя. Творчество выглядит скорее как антитеза жизни, как некое «высшее (по отношению к жизни) безумие». Исторический фон предполагается известным и намечен пунктиром. Центральный мотив книги подсказан самим Бенном: Doppelleben (название автобиографической прозы, частично созданной во время войны, вышедшей в свет в 1956 г.). Под «двойной жизнью» подразумевается не конформизм, не политическая мимикрия и двоемыслие; двойная жизнь – это одинокое существование художника в современном мире: присутствие и отсутствие.

Иначе построена книга профессора политических наук Пауля Ноака, где биографические главы чередуются с тем,