Подвиг Искариота - Геннадий Моисеевич Файбусович

что автор называет «замедленной киносъёмкой», с перекрывающими хронологию экскурсами в закулисную жизнь писателя; завершает повествование итоговый портрет: кем был, как выглядел, как вёл себя этот загадочнонедоступный, холодный визионер, рассудочный мечтатель, аристократ духа и человек действия, воин-эстет, авантюрист, «ледяной сластолюбец варварства», как назвал его однажды Томас Манн. Юнгер скончался, не дожив нескольких недель до своего 103-летия; он был участником двух мировых войн и свидетелем нескольких революций, при нём сменилось в Германии четыре политических режима. Немудрено, что этому фону уделено много внимания.

Сочинения Эрнста Юнгера выходят в последнее время на русском языке. Готфрид Бенн остаётся в России малоизвестен. Рафинированная эссеистика Бенна требует чрезвычайно высокой квалификации переводчиков – таких людей осталось немного; что касается его поэзии, то ранние стихи, пожалуй, легче поддаются переложению, чем созданные в 30-х годах и после войны – лучшее, что он оставил. (Несколько высококачественных стихотворных переложений принадлежат А.Карельскому и Б.Чулкову.)

Бенн родился в 1886 году, он был сыном протестантского священника, как Ницше, Гессе, Юнг, Альберт Швейцер (замечено, что многие выдающиеся умы немецкоязычного региона – питомцы пасторских семей). Окончил военно-медицинскую академию, пробыл немного в армии, много лет был частнопрактикующим врачом-дерматовенерологом в Берлине. Он дебютировал в начале десятых годов эпатирующими экспрессионистскими стихами, главная тема которых – изнанка работы врача, преимущественно хирурга и патологоанатома: антиэстетика страдающего, обреченного распаду человеческого естества. На рубеже тридцатых годов Бенн был известен и ценим в литературных кругах. Никто не ожидал, что произойдёт с ним весной 1933 года.

В мае Бенн, прежде сторонившийся политики, прочёл по берлинскому радио «Ответ литературным эмигрантам» (фактически – Клаусу Манну). Стоит привести несколько пассажей из этой речи (перевод автора статьи).

«Вы пишете мне, находясь неподалёку от Марселя. Вы, молодые немцы, бывшие мои почитатели, а ныне беглецы, отсиживаетесь у тёплого моря или в гостиницах Цюриха, Праги, Парижа. Из газет вы узнали, что я заявил о своих симпатиях к новому режиму, что я готов как член Академии искусств принять участие в новой культурной политике… Вы спрашиваете, что заставило меня, чьё имя было для вас эталоном высочайшего уровня и почти фанатической чистоты, примкнуть к тем, кому вся остальная Европа отказывает в этих качествах… Итак, выслушайте меня».

«Прежде всего я должен сказать, что о процессах, идущих сейчас в Германии, можно говорить только с теми, кто пережил их вместе со своей страной, кто жил этими событиями ежечасно изо дня в день… С теми, кто удрал за границу, разговаривать невозможно. Вы упустили возможность прочувствовать понятие народа, столь чуждое вам, постичь смысл понятия национального, которое вы так высокомерно третируете; упустили случай узреть воочию формообразующую, порой трагическую, но всегда судьбоносную поступь истории. Как вы себе вообще представляете ход истории? Думается мне, вы лучше бы поняли происходящее, если бы не смотрели на историю как на банковский счёт, предъявляемый творению вашими буржуазными мозгами, вашим либеральным девятнадцатым веком. История ничем вам не обязана, зато вы ей обязаны всем, история не знает вашей демократии, вашего рационализма, и нет у неё иного метода, иного стиля, как только высвобождать в решающие минуты новый тип человека из неисчерпаемого лона расы…»

И так далее. Кое-что в этой диатрибе может напомнить упрёки тех, кто остался в Советском Союзе, нам, покинувшим отечество. Говорить с эмигрантами не о чем, они всё равно ничего не поймут, тем не менее Бенн с ними говорит, трясёт погремушками, ораторствует о величии исторической судьбы, о расе и нации, – так ли уж неожиданно? Этот вопрос пытается решить биограф.

Эстетизация политики, мифология вместо реальной истории, отвращение к разуму и рационализму – не только классическому рационализму Декарта и Просвещения, нет, для Бенна изначальная беда человечества стряслась много раньше: это церебрация, «омозговление». Весь этот букет даёт основание биографу сделать на первый взгляд парадоксальный вывод: Бенн не был нацистом – он был фашистом. Бенн был «слишком реакционен, чтобы стать националсоциалистом». Можно добавить, что он очень слабо разбирался в том, что, собственно, представляла собой партия Гитлера, не был знаком с её программой, никогда не держал в руках «Майн кампф». Кто вас там поймёт, спрашивал Клаус Манн, кто вообще читал Бенна в этой компании? Разумеется, никто. И уж, конечно, никакой собственной политической программы у Бенна не было и в помине. Что, однако, не даёт права damnare errorem, non errantem (осудить ошибку, а не того, кто ошибся).

Как бы то ни было, эпизод с объяснением в любви к новому порядку остался лишь эпизодом. Назначенный в феврале 1933 г. вместо Генриха Манна председателем секции литературы Прусской академии искусств Бенн слетел с этого поста меньше чем через полгода. Он успел ещё обнародовать несколько текстов в духе «Ответа эмигрантам». Затем он оставляет практику, уходит из Академии, уходит из политики и публицистики, уезжает из столицы. Фотография середины тридцатых годов изображает дородного, внешне спокойного Бенна в мундире вермахта. Бенн избрал, по его словам, «аристократическую форму эмиграции» – стал военным врачом в Ганновере, ближе к концу войны – полковником медицинской службы. Другое дело – литературная благонадёжность: очень скоро нацистская пресса распознала в нём чужака. Бенн не подвергался преследованиям. Газетные доносы, однако, не прошли даром, в 1938 году его исключили из имперской Палаты письменности, ему было запрещено печататься.

После войны он пережил второй после 20-х годов пик литературной известности и умер (в 1956 г.) на Олимпе. Бенн стал поэтом абсолютного совершенства формы, предельной сжатости, таинственной музыкальности, глубокой и очень неоднозначной мысли. Убеждение, что изоляция художника есть его естественное и необходимое состояние, не помешало ему стать в 50-е годы кумиром нового поколения. Эту позднюю славу можно сравнить разве только с популярностью другого куль-турпессимиста, Шпенглера, после проигранной первой Мировой войны. Бенн не выражал публично раскаяния в том, что он говорил и писал в первые годы нацизма. На короткое время его путь скандально скрестился с политикой, но это был его собственный путь. По-прежнему он вещал об историческом и витальном упадке белой расы в результате интеллектуализации. В послевоенной, пережившей апокалиптическое возмездие, голодной и разрушенной Германии его эссеистика и особенно его поэзия доставляли какое-то горькое и сладостное утешение. Можно припомнить и то, что писал о Бенне знаток его творчества, недавно умерший критик и поэт Ганс-Эгон Хольтузен:

«Бенн был – современный мир, дух Города, синкопический ритм, завораживающий мятеж языка… Он больше не верит в исторический разум, история для него – хаос кровавой бессмыслицы. Не верит он и в откровение истины. Стиль выше истины. Во что он верует, так это в творческое