Дом с секретом и истинные лица. Часть 2 - Ольга Станиславовна Назарова

вмешивалась, ей было интереснее следить за тем, как тихонько, но очень эффектно меняются её родные, а вот сейчас вспомнила разговор и покачала головой – всё было очень и очень знакомо. Да, именно так и её потребности вызывали у Семёна отчаянное раздражение и ярость, хоть он ни копейки денег на это не давал, за всё платила мама… Только вот Семён считал, что раз они поженились, то деньги их должны капать в общий котёл, а тут ррраз – и ползарплаты жены уходят на «прицеп», «довесок» от прошлого мужа, а значит, обкрадывается его семья, обездоливается его родная дочь!

«А теперь и родная дочь так воспринимается? Круто! А, ну да, конечно… Там же какая-то Диана появилась, мама с Викой его уже раздражают как когда-то и я!» – думала Таня, выныривая из недавних воспоминаний.

– Ты чего такая задумчивая? – тихонько спросил Вран.

– Да вот… отчим стал Вику гнобить, – ответила Таня. – Сердит она его теперь, как я…

– Я слышал, – кивнул Вран. – Он что? Дyрррaк?

– Просто эгоист. Он воспринимает людей только как принадлежность к себе – если они типа его, то есть или полезны, или приятны ему, то ладно, он готов как-то участвовать в их жизни. Не очень напрягаясь… но хоть как-то. А вот если становятся менее нужными и приятными, то они уже лишние! – Таня внезапно осознала, что запросто сказала бы это и в лицо Семёну!

«Ничего себе… Этак я стану записной скандалисткой! – хихикнула она про себя. – Это во мне что, просыпается бабулин норов? Хотя… иногда это и невредно!»

Об этом ей пришлось вспомнить совсем скоро…

Нет, поначалу всё было безмятежно и расчудесно! Зрелище Тишинора, который увидел томаты, переданные ему на семена, Таня никогда уже не забудет – тихий и скромный норушь сиял собственным светом и буквально приплясывал вокруг гигантских томатов.

«Ну, оно и понятно! – думала Таня. – Редчайшие травы с плато Путорана – это и волнующе, и очень ответственно, и даже страшновато – а ну как не справится, сгубит чужие драгоценные кустики, а помидоры – это понятно, знакомо и близко. А ещё – они лично его! Ой, какой забавный – лапочками потрёт их и любуется, как на золотую монету!»

Тишинор Тане «спасибо» сказал раз десять, не меньше, а потом попросил отнести редкостные плоды в междустенье и положить их на особую полочку, устеленную чистейшей полотняной тряпочкой.

– Трогательный такой… – вздохнула Таня, вернувшись в кухню.

– И не говори! – хихикнула Шушана. – Он теперь вокруг этих помидоров ходить будет как привязанный. Очень забавно!

– Забавно – не то слово! И ладно бы это рыбка была или мясо… а то… помидор! – удивлялся Терентий, который эту культуру недолюбливал. – Насколько бывают у чудиков разные странные ценности.

А вот вопль, раздавшийся из коридора гостиницы, уже забавным не был…

Эпичная картина присказочной совы, которая летала под высоченным потолком, зажав в своей лапе заднюю лапу Геннадия, всем очевидцам запомнилась надолго!

– Спаааситеееяяя! Их виль нихт флиген! (Примечание автора – Геннадий, который вообще-то по-настоящему Герман, кричит: «Я не хочу летать».) – выл лягух, дрыгая свободной задней лапой, видимо, в попытке отлягнуться от ветра в морду. А потом, путая немецкие и русские слова, продолжал так: – Ияяя нихт летаген!

– С ума сойти! И что у вас всегда так интересно-то? – голос жизнерадостного Соколовского заставил лягуха завопить в два раза громче, а сову – полететь с такой скоростью, что её почти невозможно было заметить – так, мельтешит что-то пушисто-смазанное в пространстве…

– Танечка, вы бесподобно выглядите! Вам так идёт этот возраст! Впрочем, вы и раньше были очень хороши собой, но сейчас вообще глаз не отвести! – комплимент был хорош, но Таня прекрасно понимала, что Сокол в этом поднаторел – ещё бы… с его-то опытом выживания среди актрис! Поэтому она просто поблагодарила его и за доброе слово, и, ещё раз, за яблоки.

– Ой, да ладно вам! Если бы не вы, яблони и не проснулись бы, так что и вам спасибо! Кстати, а что, собственно, такое у нас случилось? – продолжал любопытствовать Сокол.

Крамеш с трудом заставил себя оторваться от подоконника, о который он опирался, чтобы не сложиться от смеха, и пояснил:

– Генчик решил, что ему дают мало еды…

– Да я ж ему целый огромный контейнер сверчков выдала! – удивилась Таня.

– Ну да… А у совы плюс к сверчкам ещё и какие-то белые ползучки в тазу… Мерзкие, между нами… – пояснил Крамеш.

– Это мучник. Но его лягушкам часто нельзя – ожирение будет. Сова-то по заданию летала, вот я её и подкармливаю, – пояснила Татьяна.

– Ну вот, а этот бюргероподобный принц, – Крамеш ткнул пальцем в сторону вопящего где-то в конце коридора Геннадия, – посчитал, что ему, как тигру из анекдота, «мяса недодали», и полез к сове в тазик. Долго крался, прикидывался элементом декора, и только языком по мучнику хлопнул, а тут как раз и сова вернулась, обнаружила, что её законный ужин подло грабят, и приняла меры. Цапнула Генчика за лапочку, сначала стрясла с его языка загребущего всё, что он у неё натырил, а теперь учит уму-разуму!

– Всё прямо по Бисмарку! – усмехнулся Сокол. – Железный канцлер не зря писал, что сколько бы с русскими ни хитрили, они всё равно придут за своим! Да, сова это разумеет, а целый принц взял и забыл. Геночка, ну как же ты так? – сова притормозила, обнаружив в коридоре начальство, и вопрос был задан непосредственно в физиономию лягуха.

– Снимиии мня! Нет ойле («сова» по-немецки)! – заорал Геннадий. – Нихт сова… сову… совей…

– Забыл волшебное слово…– со скучающим видом напомнил ему вредный Филипп.

– Пжлуйстыыы! – пропыхтел лягух, силясь извернуться в воздухе и выглядеть хоть на йоту посолиднее.

– Нда, а с произношением надо бы поработать! – вздохнул Сокол, а потом обратился к сове: – Отнеси, пожалуйста, ЭТО в его комнату и оставь где-нибудь там!

Как потом выяснилось, исполнительная и довольно-таки злопамятная сова оставила Геннадия на шкафу в его комнате, а улетая, плотно захлопнула за собой дверь, зацепив её когтистой лапой, так что Герману пришлось прыгать со шкафа на диван самостоятельно. Шушана при этом узнала несколько странных слов, которые вряд ли бы сходу опознали филологи и переводчики…

«Видимо, язык прикусил, когда летал со шкафа, потому что вот это «совошвайн» (швайн —«свинья») ни на что вменяемое не похоже! – рассуждала норушь. – Вообще-то звучит так себе, так что, надеюсь, у него хватит ума это больше вслух не повторять, а то сова у нас ещё и оскорбиться может, если что!»

Таня откровенно обрадовалась, узнав, что