Суоми в огне - Ульяс Карлович Викстрем

— Ты спишь? — спросил Вихтори, тронув Ману рукой.

— Да нет, — раздалось из-под сена.

— Не замерз?

— Не-е...

— Скоро приедем, теперь недалеко...

Ехали нолями. На открытом месте ветер задувал сильнее, а светало там заметней чем в лесу. Кобыла настороженно повела ушами и несколько раз тревожно фыркнула.

Вихтори стал тихонько напевать нехитрую песенку про Юкку Ансси. Ману не любил таких удалых песен, прославлявших поножовщину. Но вот Вихтори замолк и принялся тормошить Ману:

— Спой теперь и ты что-нибудь...

«Отчего ж не спеть», — думает Ману и заводит песню, но на морозе не поется — голос то и дело срывается. Ману поет свою любимую песню про маяк Ханкониеми. Голос постепенно крепнет, и вот уже песня льется широко, свободно.

...Я не звезда путеводная,

Я всего лишь маяк Ханкониеми.

Когда день покидает землю,

Я ищу моряка во тьме,

Чтобы он не разбился о скалы,

Невредимым вернулся к тебе...

Вихтори подтягивает:

...Чтобы он не разбился о скалы,

Невредимым вернулся к тебе...

Но петь не очень хотелось. Чем ближе подъезжали они к имению, тем тревожнее становилось на душе. Вихтори, стоя на коленях, правил лошадью. Ману глядел на блеклое небо.

Навязчиво вспоминались недавние разговоры дома. В губернии Вааза белые начинают поднимать голову. «Теперь хорошего не жди», — сказал отец. Говорят, что в Вимпели даже открылась военная школа, и там обучаются сотни людей. Всю зиму белые возили на север зерно и оружие. А теперь стали подтягивать туда и вооруженные отряды.

Отец снова вспомнил, как прошлой осенью он подошел к обозу и спросил, куда это везут хлеб. Но мужики, поившие у колодца лошадей, оказались не очень-то разговорчивыми. В ответ они только буркнули: «Не твое дело, старик».

«Я сразу заподозрил недоброе, — в который раз повторял отец. — Я даже написал об этом Комуле в редакцию «Тюёмиес».

В ту субботу они долго засиделись после бани. Медный кофейник неутомимо посапывал на плите, из него то и дело наливали кофе, и все говорили, говорили.

Маленькая семилинейная керосиновая лампа едва освещала комнату. Мать уже спала, а мужчины, обеспокоенные невеселыми думами, никак не могли разойтись. Потом Мартти ушел к себе в хибару, и они остались втроем: отец, дядя Карпакко и он, Ману.

Отец убавил в лампе огонь, проговорив:

— С керосином тоже туго, в магазинах его уже нет.

Ману молча смотрел на отца и на дядю. Недавно они побывали на сходке торппарей в Тоттиярви и сейчас завели об этом разговор. Требования торппарей сводились к тому, чтобы им дали свободу и землю без выкупа и отработок.

Ману вслушался в разговор внимательнее — это его кровно интересовало. Ведь он один гнул теперь спину за несчастный клочок земли, называемый Вяхяторппа. «Зимой-то на отработках легче, Коли не угодишь на скотный двор убирать навоз, как это было на прошлой неделе. Да и в риге не слаще. Зато заготовлять дрова в лесу даже приятно», — думал Ману.

Старики говорили о том, что торппари должны объединиться в борьбе, завоевать свои права... Ману не вмешивался в разговор, но ему невольно подумалось, что старики свое уже отвоевали. Он представил себе их тощие спины, которые только что тер им в бане, и ему стало до боли жаль этих старых торппарей, так и не дождавшихся в жизни настоящего счастья. Выдохлись, высохли старики. Где уж им работать, а тем более бороться. Глядя на стариковские руки, Ману думал, что они умеют держать мотыгу, привыкли ворочать валуны и так сдружились с землей, что потемнели и огрубели. Толстыми узлами вздулись на руках вены, а нажитый с годами ревматизм скрючил пальцы.

«Да, — думал Ману, — хотя отец еще не так и плох, силы у него уже не те. И разве удивительно? Почти сорок лет он гнул спину на барона, тянул унаследованную от отца лямку, как повелось из поколения в поколение. Работать в имении приходилось на своих харчах и всегда в самую горячую, страдную пору, когда и дома работы хоть отбавляй. Барским работам — время, своим — час, да и то ночью, урывками».

Если бы отец трудился только на себя и вложил бы всю силу в свою землю, они жили бы сейчас в достатке и их Вяхяторппа не была бы такой заброшенной. Правда, на таком жалком клочке земли далеко не разбежишься...

Ману не раз собирался бросить все и уйти куда глаза глядят. Нет, ни за что он не будет весь век торппарем в барском имении. Он не согласен батрачить даже на таких условиях, как у Рийхи-Кустаа. Если не произойдет никаких перемен, то Ману тоже подастся в город, на завод. Правда, ребята говорили, что и там не сладко, а вчера дядя рассказывал, как живут в Турку, его двоюродные братья Аукусти и Энокки. Им тоже порядком достается. «И все-таки там лучше», — думает? Ману.

Но кто тогда будет ходить на поденщину? А не отработаешь положенного, всех выгонят из торппы — и отца, и Мартти с семьей, потому что земля-то хозяйская. Так же вот согнали с земли дядю Карпакко с сыновьями. Разве это справедливо, что одному хозяину принадлежат почти целиком две волости, все лучшие земли? Недаром отец всегда этим возмущается...

Торппари ждут перемен, а хозяевам они ни к чему. Им живется неплохо. Более ста пятидесяти семей трудятся, например, круглый год в имении барона. Каждый день около ста пятидесяти работников, которым не платят ни гроша.

Раньше, когда отец еще ходил на отработки, он всегда говорил перед уходом:

— Охо-хо, опять в рабство идти приходится.

Поденщина и впрямь была чем-то вроде рабства, а иные торппари были рабами и в душе. Они боялись даже заикнуться о своих правах, не то что бороться за них.

А вот отец всегда открыто отстаивал интересы торппарей. Зато управляющий никогда и не забывал об этом и посылал его на самые тяжелые работы. Тому же, кто умел держать язык за зубами, работы доставались полегче.

Ману понимал, что ему уготована отцовская доля. Может, потому так сильно и хотелось перемен в жизни? Отец уверен, что перемены наступят и очень скоро. В России издаются какие-то новые законы и манифесты. Должны же они дойти до Суоми. Хотя кто его знает — ведь Финляндия стала теперь самостоятельной, независимой от России.

«Бороться нам надо,