Суоми в огне - Ульяс Карлович Викстрем

Комула рассказал рабочим Турку о выступлении в Хельсинки на конференции социалистической партии представителя России.

— Но современные Унтамо тоже действуют и действуют сообща. Они тоже объединяются, помогают друг другу. Германская и шведская буржуазия помогает всем этим арениусам, ретингам, свинхувудам...

При упоминании имени Арениуса Алма-София вздрогнула и, покраснев, опустила голову. Она впервые была в Рабочем доме, да и сегодня Миркку чуть ли не силой затащила. И хотя Комула больше не называл имени ее отца, Алма-София сидела, не поднимая глаз. Какой стыд!

Комула закончил речь патетическими словами:

— Настанет время, когда рабочий класс в нашей стране поднимется. Поднимется вся огромная армия, натруженными руками которой возделана эта земля. Восставший пролетариат разобьет оковы рабства и пойдет вперед — к свободе! Солнце свободы уже взошло на востоке. Скоро оно будет светить и нам!

Сотни ладоней долго и горячо хлопали оратору. Все были охвачены одним порывом.

Старик Халонен слышит впереди чей-то сочный бас:

— От имени организаторов вечера предлагаю спеть «Интернационал».

Загремели стулья. Потом где-то сбоку тонкий женский голос начал звонко и высоко:

Вставай, проклятьем заклейменный...

Песню подхватывают десятки сильных мужских голосов. Старик Халонен чувствует себя счастливым: он, рядовой великой армии труда, дожил до великой поры, когда рушится мир насилья, как поется в песне. Он будет разрушен, этот мир.

Сразу после концерта Алма-София поспешила домой. Там ее ждал приятный сюрприз. Сразу два письма! Одно — из Петрограда, от Сергея!

Алма-София торопливо распечатала письмо, быстра пробежала его глазами.

Сергей на свободе, жив-здоров, но долго болел. Теперь он опять в Петрограде. Обещает скоро приехать. Пишет, чтобы ждала. Он будет в Хельсинки и сможет оттуда заехать в Турку.

Всего несколько коротких теплых строк... Но как счастлива была Алма-София. Для нее они были лучшим новогодним подарком. Тем более что прошедший год был таким нелегким...

Не снимая шляпки, Алма-София распечатала и второе письмо. Большой пушистый кот, мурлыча, расхаживал около ее йог. Поглаживая одной рукой кота, Алма стала читать. Письмо было от Армаса. Брат прислал его с кем-то из своих товарищей.

Либава, 19. XII. 1917.

«Милая Алма!

От нас едет человек к вам, и я пользуюсь случаем и пишу тебе, дорогая сестра.

Здесь поговаривают, что скоро нам предстоит отправиться на родину. Не знаю почему, но я все больше начинаю побаиваться нашего возвращения. Особенно после того, как побывал прошлым летом дома.

Правда, нам еще ясно не сказали, с кем придется воевать, но догадываемся.

Не думай, что я трус. Если бы я дрожал за свою жизнь, то не поехал бы сюда, в чужую страну. Нас тревожит судьба нашей страны. Кажется, ей готовят что-то нехорошее. Напиши мне, что и как у вас там. Я верю в тебя, милая сестра.

Обо всем остальном я написал отцу и матери. Большой привет всем вам и особенно тебе, дорогая сестра. Желаю всем вам здоровья. Передай привет Алисе, если увидишь ее.

Твой брат Армас».

Алма-София перечитала письмо. Оно было написано на бумаге в крупную клетку ровным мужским почерком.

Тон письма встревожил Алму-Софию. Что ответить брату? Ведь те же заботы и сомнения мучают и ее.

Алма-София умылась и пошла на кухню ужинать.

В гостиной были гости. Там встречали Новый год.

Алма-София не вышла к гостям, хотя мать приходила звать ее. Марта накрыла стол на кухне. Она пыталась поговорить с Алмой, но Алма отвечала с неохотой или отмалчивалась.

ВЕЛИКИЙ ПОСЕВ

В красном Петрограде каждый день решались вопросы, которые становились вехами в истории народов. И случилось так, что в последний день старого года, на исходе его последних минут, был решен вопрос о предоставлении самостоятельности Финляндии.

В то самое время, когда в Турку Комула поднимался на трибуну в актовом зале Рабочего дома, в Петрограде три господина подходили к Смольному, где заседало Советское правительство. Сгущались сумерки. Три господина медленно поднялись по широкой лестнице на второй этаж. С любопытством озираясь вокруг, они шли за сопровождавшим их человеком по полутемному коридору.»

Эти три господина говорили между собой по-фински.

— Посмотрим, что они теперь скажут? — произнес господин, шедший посередине, обрюзгший и толстый. Он ступал тяжело и неуклюже. Это был глава белого сената Финляндии Свинхувуд.

— Я тоже не верю, чтобы все это решилось быстро, — отозвался круглолицый и моложавый Илман.

— Да, могут сказать, что еще не успели обсудить, придете, мол, в другой раз, — сухо сказал государственный секретарь Карл Энкель.

Утром он занес в Смольный официальное письмо, в котором от имени финского народа излагалась просьба об отделении Финляндии от России и о юридическом признании Россией самостоятельности Финляндии. Ленина в Смольном не оказалось, и Энкель оставил документы Председателю Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Якову Свердлову.

— Вопрос входит в компетенцию Совета Народных Комиссаров, — пояснил Свердлов, пообещав передать документы Ленину.

В длинных коридорах Смольного было многолюдна: служащие и рабочие, матросы в черных бушлатах, солдаты в серых шинелях с котомками за плечами. Озабоченные и деловитые, они куда-то торопились, о чем-то спрашивали друг друга, кого-то искали. Финны смотрели на все это с удивлением и любопытством, не скрывая своего иронического отношения к происходившему вокруг. «Так вот, значит, штаб их революции?!»

Финнов провели в кабинет управляющего делами.

— Да, да. Ваше письмо уже у товарища Ленина, — сказал секретарь, поздоровавшись, и предложил гостям сесть. — Сегодня вечером Совет Народных Комиссаров рассмотрит его.

Секретарь собрал кипу бумаг и жестом пригласил гостей следовать за собой.

Опять прошли. мимо часовых. Наконец их ввели в небольшой зал, где находилось несколько человек. Два больших окна, на стенах — революционные плакаты, а сбоку дверь, ведущая в соседнюю комнату.

— Там заседают комиссары, — шепнул Энкель Свинхувуду.

— Интересно было бы это увидеть, — ответил тот.

Время шло. Посетители приходили и уходили, а заседание Совета Народных Комиссаров все продолжалось. Финны начали нервничать.

Представители финского сената уже побывали во многих странах. Однако куда бы они ни обращались с просьбой признать независимость Финляндии, всюду следовал отказ. На Западе отрицательно относились к стремлениям малых стран добиться самостоятельности. Финнам предложили сначала обратиться в Петроград. Такие ответы были получены из Англии и Франции.

Пришлось поехать в Петроград, хотя Свинхувуд не хотел иметь никаких дел с новой Россией, правительства которой финский сенат не признавал.

«Посмотрим, что они решат!»

Дверь снова открылась, из зала заседаний вышел