Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

Такова преамбула всей этой истории.

Хутор (а практически — большая деревня) Татьяновка на речке Янгиз — украинский (на карте Ново-Петровский) против коммуны Скворцы на реке Верхней Каргалке. На водоразделе между этими двумя реками, на высоком сырту[68], множество отвалов рудников. Здесь прошли в 1929 году три «глубокие» (по 300 м) скважины, заложенные Н. К. Разумовским в поисках нижнего рудного горизонта. Я вёл опробование стволов этих рудников. Из рудников только Фёдоровский, Таратунинский, Аптекарский, Усольский и Миллионский.

Мой отряд по геосъёмке был передан начальнику партии Демичу для исследований на заводе, и я остался с рабочим и любимым вороным конём Арабом и одним коллектором. Жил на краю Татьяновки (а она была ещё в сплошных зарослях садочков) в очень гостеприимной семье (средних лет оба, сын был в армии), полу-украинской, полу-казачьей (оренбургских казаков, конечно). Хозяин худощавый и лысоватый, хозяйка — крепкая, широкая статная баба, чернобровая по украинскому канону, с острыми и дерзкими глазами. Хозяин с одобрительной завистью смотрел на меня, когда я возвращался с купанья в речке в одних трусах, задами — огороды выходили прямо на речку, и щупал мускулы, лукаво подмигивая.

Это было самое начало страшных лет деревни, и «коллективизация» ещё только начиналась, пока выразившись только в ликвидации богатеев, но беспощадная рука завистливых комбедов[69] уже брала за горло просто хороших хозяев-середняков. Медленно, но мучительно туго соображая беду и обдумывая, куда деваться, деревня как бы притаилась, забросив множество дел, и даже самые труженики были как бы парализованы и делали только самое необходимое, выжидая. Поэтому, например, все они с охотой шли к нам в Каргалинскую геолого-разведочную партию.

И в этот год в июле стояла сильная жара, обычная, впрочем, для оренбургских степей. Я привык к ней постепенно за два года и закалился. Знойный ветер и беспощадное солнце стали мне нипочём, зато какое наслаждение приносили сухие и прохладные степные ночи со слабым ветром, шелестящим по серебряному от луны ковылю или особенно резко пахнущей в безлунные тёплые ночи полынью.

Я работал почти с регулярностью городской службы, только после объезда опробовательских отрядов я купался, ел, брал молоток и уходил дотемна на обнажения ближайших оврагов, оставив коллектора за сортировкой проб и образцов.

Так прошло дней десять-двенадцать. Я привык к хозяевам, и они привыкли ко мне. Я жил не в доме, а в небольшой сараюшке, стоявшей около трёх невысоких ив на задней стороне двора у спуска к Янгизу.

Помню один из вечеров, когда я, наколотив молотом груду песчаника на обнажении, усталый пришёл домой, искупался в Янгизе и с приятным чувством во всех мышцах сел ужинать вместе с хозяевами в их просторной саманной избе.

— А я вас видела сегодня, — сказала хозяйка, придвигая мне крынку с холодным молоком, — за оврагом, где каменный отвал... ну и крушили же вы камни кувалдой!

— Люблю поработать покрепче, — отозвался я. — В одних ногах правды нет.

— Сила по жилам ходит, доброму коню впору, — сказал хозяин, отодвинул чашку и откинулся назад, доставая коробку с табаком. — А скажи на милость, если бы на тебя четверо напали, управился бы?

— Какие четверо, а то и с одним не справишься, — улыбнулся я, прихлёбывая молоко.

— Ну уж, конечно, не таких же бугаёв, — рассмеялся хозяин.

Доставая свою коробку с махоркой, я поймал сосредоточенный взгляд хозяйки, которая, уйдя в себя, будто бы обдумывала что-то. Она перекинулась взглядом с хозяином, и тот слегка подмигнул ей. Поблагодарив за еду, я направился в свой сарай, снял сапоги и растянулся на топчане, глядя через маленькое волоковое окно на редкие ещё над горизонтом звёзды. В деревне затихали зовы и лай собак, но молодёжь выходила на улицу (немного её было тогда) с какими-то песнями и криками.

Я закурил снова, на этот раз папиросу, и стал думать о том, что здесь мне скучно на отлёте от всей партии (центр был в Горном), но вряд ли скоро удастся закончить здесь и вернуться туда, где все мои товарищи и более интересные для меня места.

Моё внимание привлёк негромкий разговор хозяина и хозяйки, очевидно, вышедших перед сном посидеть на ветерке около хаты. Я запомнил несколько фраз, значение которых мне стало ясно лишь несколько дней спустя.

— Ты когда поедешь в город? (т. е. Оренбург) — спросила хозяйка. — Мабуть, собирался завтра?

— Завтра и поеду! — подтвердил хозяин, — с Хведькой попутно.

— Тогда как завернёшься, Томку привези, я ж тебе давно говорила, с тех самых пор, как бычок этот у нас завёлся. Он подходящий, дак нехай напоследок полюбится. Что там ещё будет и для Томки, да и для нас...

Стало слышно, как чиркнула спичка и слегка мелькнул отблеск огня.

— Хорошего не жди, — угрюмо ответил после паузы хозяин, — пусть хоть сейчас Томка отыграется. Она ведь шальная по этой части, вроде тебя. Недаром сёстры... Так как ещё выйдет у неё?

— Выйдет, — уверенно отвечала хозяйка, — не может быть, чтобы какой парень, здоровый и молодой, не схотел бы. Ты говоришь, что он со мной схочет — куда мне до него, да и годы не те. Ей ведь только-только двадцать два минуло, хоть и замужем уже три года, да дитёнка, вишь, не схотела, как чувствовала.

— Да и ты не много расщедрилась, — хохотнул хозяин, -как это у вас да при такой-то охоте получается? Слово, мабуть, знаете?

— Знаем! — подтвердила хозяйка.

— То-то ж говорят, что сёстры... (я не разобрал фамилии) ведьмы, да и ваша матка тоже, — хмыкнул хозяин.

За этим раздался глухой шлепок, и разговор окончился -видимо, хозяева ушли в хату.

Ночь была душноватой, будто перед грозой, но я скоро уснул и проснулся действительно под шум ливня. Гроза была на редкость сильной, и мокрая снасть исключала наши работы, поэтому до полудня я пробыл дома и работал затемно, явившись домой к ночи и найдя ужин на столе в своём сараюшке.

Я проспал дольше обычного и сразу уехал на Миллионский рудник с его громадными отвалами, куда сошлись мои все три опробовательских отряда.

Солнце палило нещадно, и горячие вихри временами пробегали по степи, поднимая коричневую пыль и заставляя нас бросаться на наши пробы с брезентом, закрывая их. чтобы предотвратить попадание крошки.

Я помогал шурфовать высокий отвал, в глубине