Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

которого оказались большие глыбы жёлтого медистого песчаника — бедной руды. Спеша закончить, мы без обеда яростно дробили камень, «грохотали» и делили, пока не добились получения фракций достаточно небольшого веса, которые уже можно было увезти в хату — лабораторию на краю деревни, и там, под присмотром коллектора, довести их до лабораторных, килограммовых проб тонко распылённого каменного порошка.

Пот лил с нас градом, но дружной работой мы кончили три самых больших отвала с бедной рудой: один с жёлтым песчаником, другой с серым и третий мергелисто-кимберлитовый. Скоро Араб повёз пробы в доводку, а мы дружной гурьбой взгромоздились на фургон, нанятый в колхозе, и загромыхали во весь опор с высокого сырта вниз, в деревню.

Я забежал домой, схватил полотенце и сбежал к Янгизу. Там у меня было укромное местечко — маленький, в несколько метров, но очень глубокий омут с холодной от источников водой и доской для переодевания, чтобы не пачкать ног на глинистом берегу. Высокий тальник, одна низкая плакучая ива и сочная осока окружали это крохотное озерко чистой проточной воды, блестевшее под солнцем чёрным непроницаемым зеркалом. Я сбросил свою нехитрую одежду (брюки и сетку), снял и прополоскал трусы, сделал несколько гимнастических движений и нырнул в глубину.

Чудесное ощущение тишины, уединения и прохладной чистоты — вот таким было это степное купанье. Утомлённое тело вновь стало тугим, налившись силой, вновь независимым и гордым в отношении всего мира.

Я вторично размялся гимнастикой, нагой, как Адам, снял с ветки подсохшие на ветру трусы, свернул цигарку и посидел на мною же самим сколоченных мостках, следя за игрой двух стрекоз и поблёскиванием волновой ряби на речной струе, обтекавшей запруду, для которой я же сам привёз три подводы песчаника с отвалов.

Мне сегодня почему-то казалось, как будто на меня смотрят чужие глаза, и я даже два раза свистнул, чтобы спугнуть затаившуюся собачонку или показать озорным девчонкам, что я вижу их, и этим спугнуть. Ниже по течению была ещё одна яма в речке, тоже с мостками, и там нередко полоскали бельё, а то и купались татьяновские девчонки из нашего, северного, или верхнего, конца деревни.

Но никто не откликнулся мне ни поспешным бегством, ни сдавленным хихиканьем, и я, одевшись и перекинув через плечо полотенце, лениво начал подниматься по тропинке к дому. Вдоль речки по низу шла долевая тропка, и в месте пересечения с нею наша огородная тропка делала крутой из-гиб, огибая край соседского огорода. Здесь росли огромные подсолнухи, уже отвердевшие и клонившие вниз круглые чуть не в полметра, диски, опоясанные золотым пламенем

Я услышал лёгкие, быстрые шаги справа, снизу на речке и обернулся. Весь склон долины Ягниза был залит ярким светом низкого солнца. Среди двухметровых подсолнечников с их огненными коронами шла девушка.

При виде меня она остановилась как вкопанная, встретив мой удивлённый и пристальный взгляд. Я не видел её раньше, но сразу понял, что мне не забыть этой встречи и что мне встретилось существо необыкновенное. Её смуглое лицо с классическими украинскими густыми чёрными бровями, прямым носом, чёрными и блестящими, точно вишни, глазами и полным, довольно круглым ртом казалось ещё более тёмным от жаркого румянца. Крупно вьющиеся пряди смоляных волос обрамляли широкий лоб, выбиваясь из-под туго замотанного вокруг головы тонкого шёлкового шарфа. Его оранжевый цвет удивительно оттенял дикую смуглоту и живость смелого, почти вызывающего лица. Старое коричневое платье из не по-летнему плотного материала облегало фигуру с такой же вызывающей женственностью, какая отражалась на лице незнакомки. Сильная загорелая шея была открыта, и неглубокий вырез платья приоткрывал ложбинки между крепких грудей, которые натягивали упругую ткань, так что тугие соски чётко обозначились под ней. Тонкая талия очень резко сужалась под руками женщины (это, конечно, была не девушка!), словно в тревоге обхватившими её, опиралась на крутые выгибы широких бёдер. Юбка немного ниже колен открывала сильные, дотемна загорелые ноги.

Описание это приложимо к сотням других женщин и даёт лишь внешнее. Главное же было в странной, дерзкой  силе (не физической, хотя физическая крепость и была очевидна), переполнявшей всё существо женщины. Может быть, от очень прямой осанки, отчего грудь, в общем-то не очень большая, выступала резко. Может быть, в тонкой, легко гнущейся талии и в то же время гордой прямой спине, спадавшей к круглому мощному заду? Может быть, прямой и твёрдый взгляд непроницаемых глаз с синими, как у породистой лошади, белками, тонкой улыбке, приоткрывшей крупные зубы и контрастной по общему облику животного здоровья?

Тридцать лет спустя я взял образ этой женщины за прототип образа Чары Нанди в «Туманности Андромеды».

И дерзость эта была не просто дерзостью, а сексуальной, может быть, просто неколебимой уверенностью в своей сексуальной силе, и без глупой самоуверенности, так портящей многих красивых женщин, привыкших к успеху.

Женщина, серьёзно осмотрев меня, вдруг улыбнулась и стала сразу очень юной.

— Ну, здравствуйте, — сказала она, протягивая руку по-деревенски.

Я взял её осторожно, но, очевидно, моё «здравствуйте» прозвучало неуверенно, потому что незнакомка добавила:

— Я Тамара, сестра вашей хозяйки, Колесниченковы мы.

Я понял, и нечаянно услышанный разговор стал мне понятен, и сердце участило свои удары.

— А как вы меня узнали? — сказал я, чтобы скрыть волнение.

— Не так уж трудно! — внезапно и звонко засмеялась Тамара.

Мы пошли по узкой тропинке, и она пропустила меня вперёд, а дома состоялось уже «официальное» знакомство -в те годы и в деревне были щепетильны в отношениях мужчины и женщины.

После обеда мы сидели во дворе у моего сараюшки и долго разговаривали. Я всё больше поддавался «магнетической» силе, исходившей от молодой женщины, и слушал её особенно внимательно. Повесть была горькая, но очевидно и Тамара прониклась ко мне доверием (это было время, когда люди были куда проще и доверчивее, чем сейчас), так как рассказывала вполне откровенно.

Как и моя хозяйка, Тамара была из смешанного рода уральских казаков и украинцев — крепких хозяев из Ново-Сергиевки, а замуж вышла в 1927 году за сына богатого крестьянина-казака, которого немедленно записали в кулаки, только вот осенью. Но старик был умён. Он продал большую часть имущества ещё в 1928 году, сам остался жить в маленьком доме, а сына отправил вместе с двумя другими, ещё неженатыми, искать счастья в Среднюю Азию. Тамара (редкое имя для украинки или казачки) уехала в Оренбург и жила у родственников мужа, ожидая писем и вызова. Но не было писем уже