Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

а ослабела и не держит, только старается, чтоб вобрать поглубже, и вся я расслаблена, как на жару, только груди набухли точно каменные, и соски болят, смотри, какие тугие... А сама слабею, и средства нет.

— Какого? — спросил я.

— Есть такое растеньице, оно делает её, — она коснулась рукой своей йони, — туже.

— Зачем? — возразил я. — И без того тугая, как у девушки в первые разы.

— Дак разве не чувствуешь? Я в такую вхожу страсть, что как ты возьмёшь меня раза три, так я вся будто расплавляюсь под тобой, и мне кажется, что она не держит тебя так крепко, как хочется.

— Не беда, — возразил я. — Но если уж ты так хочешь...

— А что? — Тамара приподнялась на локте.

— Сумеешь сплести колечко для меня вот такое, -и я рассказал ей о японском кольце из конского волоса, с торчащими по периметру пуговками коротких подрезанных волос.

Тамара заставила меня тем же утром, ещё до выезда на работу, вырезать ей из длинного хвоста моего Араба побольше волос, и к ночи кольцо было готово, точно по мерке шейки моего члена, которую Тамара сумела хорошо узнать.

Что было в эту ночь, даже трудно описать, — во всяком случае, страсть Тамары, и без того очень сильная, перешла прямо в экстаз. Она извивалась бешено, не сдерживая стонов и криков, а в промежутках лежала, вытянувшись и учащённо дыша, словно в забытьи, а по её крепкому телу пробегала него судорога, не то просто вздрагивали перенапряжённые мускулы. Я даже встревожился за Тамару, но ничего не случилось.

Только наутро хозяйка сказала мне за завтраком:

— Смотри, не попорть сестру-то. Я допрежь боялась, что она тебя испортит, а ты вон, жеребцуешь нещадно. Я выходила до ветру ночью, так прямо всполошилась, как Томка стонала да кричала!

Тамара низко опустила голову от стыда, а хозяйка продолжала:

— Скоро, что ли, тебе уезжать в Горный?

— Скоро попрощаюсь с вами, — ответил я, подмигивая Тамаре.

Мы с ней уже сговорились. Я думал бы ещё дней с десять провести на Средней Каргалке, в районе хутора Привольного, а потом уж уезжать совсем на базу, а Тамаре пора было в Среднюю Азию, и так она уже пропускала сроки.

Я уехал не в Горный, а в главный лагерь партии на Дмитровском руднике и там провёл с неделю, отчитываясь и получая новое задание — обследование района Королёвского рудника, с чем я вполне мог справиться один.

Один я и перебрался на хутор Привольный — там, где степь была как-то попросторнее, и сырты (то есть водоразделы между оврагами) более пологими. Здесь, видимо, коллективизация уже продвинулась успешнее, чем в другом районе, свидетельством чему были обширные районы степи, оставшиеся с прошлого года незапаханными.

Я тосковал по Тамаре всем телом и немного огорчился, когда, приехав в Привольный, не нашёл там молодой женщины, но почему-то я был уверен в приходе Тамары и не ошибся.

Я ехал на моём Арабе по сырту, спускаясь с Королёвского рудника к тёмным отвалам маленькой безымянной шахты в вершине широкого лога, сплошь заросшего мелким березняком. Далеко на степи, такую крохотную под плотными кучевыми облаками, я увидел тёмную фигурку, в которой вещим чутьём угадал Тамару и не ошибся. Она шла ходко и скоро заметила меня и помахала рукой. От Татьяновки сюда было около сорока километров, но Тамара почти подбежала ко мне, разгорячённая ходьбой и солнцем, пахнущая ковыльным ветром, и наш поцелуй был долог, как после долгой разлуки.

— Запыхалась я, — сказала она, чуть задыхаясь, — пить хочется.

— Съедем вниз, в лог, там родник, — предложил я, окинув взглядом весь палящий простор кругом — на километры ни одной живой души.

Под обрывом лога между каменной стеной и густой берёзовой рощицей было маленькое озерко прозрачной и прохладной воды, горевшее на знойном солнце. Дальше бугор мелкого и чистого жёлтого песка уходил в тень березняка. Я съехал по крутой дорожке стороной и поставил Араба в тень, где деревья были редкими, а мы с Тамарой прошли через чащу тонких белых стволов к озерку.

— А что, я вымоюсь? — сказала Тамара, расстегнула платье и вдруг посмотрела на меня.

— Хочешь, уйду, — нехотя сказал я, не в силах отвести глаз от вновь обретённой возлюбленной.

— Не надо, смотри, я с тобой бесстыдная стала, — усмехнулась Тамара, — знаешь, ты как исцеловал меня всю, так я перед тобой словно в одежде из твоих поцелуев.

— Как ты хорошо сказала! — воскликнул я, пытаясь обнять её, но она отпрянула в сторону, мигом сняла через голову платье, под которым, как обычно, не было ничего.

Её тело казалось совсем смуглым на фоне берёзовых стволов, на солнце в сверкающей воде озерка стало лишь бледнозолотистым, с резкими, тёмными чертами в складках. Она легла в мелкую воду, обтёрлась и, освежённая, выпрямилась на грани солнечного света и тени берёз, будто мифическая богиня леса или нимфа источника. Её чёрные волосы упали на плечи, а твёрдые груди выставили свои тугие и тёмные соски наверх, не в стороны, как у большинства юных женщин, ни тем более слегка вниз, как у более зрелых. Нет, у Тамары они торчали прямо вперёд, параллельно один другому, а широкие основания грудей придавали им чувство какой-то особенной женской силы.

Я сам хотел освежиться и разделся до трусов, но тотчас забыл про всё и поспешил приблизиться к Тамаре.

Я привлёк Тамару со всей силой ко мне спиной, положив обе руки на её груди, как всегда, твёрдые и без возбуждения. Дрожь прошла по её телу, голова запрокинулась назад, и она замерла, отдаваясь моей ласке. Почувствовав меня сзади, она внезапно качнулась вперёд с тем инстинктивным искусством врождённой жрицы любви, какое было ей свойственно, и приняла в себя. Я в тысячный раз с удивлением испытал какое-то втягивающее действие её йони, жадно стискивающей и принимающей в себя. Это удивительное чувство сопровождало каждое соединение с Тамарой, и всё её тело, и губы, и руки, и ноги — всё вбирало в себя сильное мужское тело. А йони, то сдавливая, то отпуская член по мере его вхождения вглубь, тоже вбирала в себя и, вобрав, держала туго, не отпуская, а лишь делая те странные движения, которые сообщали йони как бы самостоятельную жизнь, помимо извивов тела.

Так было и на этот раз. Нагнувшись, она