Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

приняла член вглубь, и когда он оказался крепко стиснутым, Тамара выпрямилась и прижалась задом ко мне, изогнувшись дугой и прильнув ко мне ещё плечами, предоставив выпяченные вперёд груди моим рукам. Её крепкий и широкий зад буквально играл, вертясь и резкими извивами гибкой талии усиливая трение. У другой женщины такое соединение прервалось бы, но Тамара искусно держала свою йони прижатой к мне, несмотря на все виляния зада, а, кроме того, её йони крепко держала мой член в себе.

Бешеная страсть овладевала нами всё сильнее, и наконец с криком:

— Нет, хочу ещё больше! — Тамара опустилась на песок и простёрлась на нём на животе подо мной.

От её движения её лобок погрузился в песок, и мой член в своём движении, захватив понемногу песок в её йони, страшно усилил трение с болью и отчаянным желанием. Только когда порыв прошёл, мы опомнились от наваждения Эроса.

Мы приехали в Привольный перед вечером, и я объявил своей хозяйке-старухе, что привёз жену.

— Городской ты, а жена деревенская, — неодобрительно окинула взором Тамару моя новая хозяйка, — толком венчались али так регистровались?

— Так, — ответил я.

— Ну, стало быть, вокруг куста кручёные, — успокоилась старуха и подала на стол молоко, хлеб и яйца.

А ещё через час в моей новой сараюшке мы с Тамарой праздновали Эроса после недельной разлуки.

Страсть была тем отчаяннее, чем больше близилось неизбежное расставание. Я всё время брал Тамару с собой в геологические поездки. Окончив дневную работу, мы неизменно съезжали в Большой Королёвский лог к заветному источнику, где, подобно Леде и Лебедю, служили Эросу.

Так было и в последний день, когда я повёз Тамару в Оренбург. Мы поднялись ещё до рассвета и сразу же поехали в Королёвский лог. Здесь, сосредоточенная и суровая, без слов, Тамара трижды отдалась мне на чистом песке, каждый раз стараясь, чтобы наши объятия были с песком. Изранив себя и меня до крови, она стала на колени передо мной, нежно целуя, и шепнула:

— Как бы я хотела, чтобы больше у тебя никого не было.

— Также и я... — угрюмо отозвался я.

Мы мало разговаривали во всю 60-километровую поездку до Оренбурга. Было заранее уговорено, что она уедет тотчас же, поэтому я взял ей билет до Пишпека на 5-часовой поезд, поцеловал крепко у выхода на перрон и пошёл, не оглядываясь, к коновязи, в ту же минуту двинувшись в обратный путь в степь.

И я как будто утратил свою силу — похудевший, вялый и безразличный, хоть и честно довёл до конца работу, но с утратой интереса. И ведьмина близость не прошла мне даром — я мало интересовался женщинами довольно долгий период (как после Люды).

И испуганный этим, я поспешил жениться, но неудачно — брак был недолог, хотя мне встретилась очень хорошая девушка, но — я был отравлен страстью ведьмы. Так и после — второй брак — тоже был отмечен отравой — таково было долгое возмездие Эроса.

Неуютным, запустелым и голодным был Хабаровск поздней осенью 1931 года. Я явился с низовьев Амура из тяжёлой экспедиции с последним пароходом и по уговору стал ждать товарищей — начальника экспедиции и других, запаздывавших из своего маршрута. В общей сложности мне пришлось прожить три недели в грязной гостинице, в общем номере с лихими пьяницами — работниками рыболовной промышленности, от которых я спасся в отдельное «купе» — нишу в конце коридора, отделённую стеклянной, вроде врачебной, загородкой. В библиотеках почти не было книг, которых бы я не читал, или были такие, какие не читались, переполненные немногие кино меня не привлекали, пьяные рестораны с жалкой едой и вовсе были не по душе.

Город как-то притих, затаился в обнесённых заборами небольших домах, переживая трудное время начала индустриализации, когда больше всего досталось Украине и Сибири.

Должно быть, там, в этих старых домах, жила какая-то своя интеллигенция с интересными судьбами, книгами и воспоминаниями, но мне, чужаку, пролётной птице, не было доступа туда.

Женщин в те года на Дальнем Востоке было мало — все давно ангажированы, а кто не гнался за прочной привязанностью, те были уж очень развязны, практически проститутки — сорт, который меня никогда не привлекал, и я никогда не имел с ними дела, не в пример большинству мужчин, которых почему-то проститутки привлекают неотразимо, дело лишь в той или иной их категории. Мне кажется, что эти мужчины — несчастливы в любви или браке, точнее, в половой любви.

Я или бродил по городу под резким ветром с Амура и Уссури и колкой снежной крупой, нестрашными мне после тяжкого таёжного похода, или спасался в фондах (тогда несекретных) и библиотеке филиала Дальзолота, где работала молодая женщина, на вид лет двадцати двух, державшаяся очень замкнуто, со странным именем и отчеством — Валерия Вивиановна. Удивительно, что это существо, удивившее меня своей аристократической, красивой фигурой и приострённым, «серебряковским»[72], северным лицом, однако, с красным полногубым ртом и чистыми карими глазами, не пользовалось никаким успехом среди множества мужчин, очень предприимчивых здесь, на Дальнем Востоке, из-за малого числа стоящих женщин. Это была, несомненно, стоящая женщина.

Набродившись по городу и не зная, куда приткнуться, я облюбовал библиотеку Дальзолота и просиживал здесь целыми днями до закрытия, роясь в не столько нужных мне непосредственно, сколько интересных исторически рукописях и отчётах прежних исследователей этих мест — горных инженеров.

Как-то мы разговорились, и вначале односложная беседа затем стала обоим настолько интересной, что я проводил её домой, к чёрному, одноэтажному, бревенчатому дому с обширным двором, стоявшему на краю одного из многочисленных оврагов, на которых стоит (или, точнее, тогда стоял) Хабаровск. Так возникло первое доверие — с обеих сторон, так как тогда следовало и мне опасаться всяких доносителей, как раз начавших входить в силу, в чём я имел возможность убедиться в экспедиции и даже вынужден был выгнать своего коллектора (хромую сволочь по фамилии Ульянов) и топографа — истерического и вечно хныкавшего волжского богатыря.

После тяжёлых испытаний на краю гибели в тайге, голода, гибели моего верного промывальщика Фомина я не был склонен к сантиментам, но тем не менее, как всякий интеллигентный романтик, очень хотел бы найти нечто, соответствовавшее «пылинке на ноже карманном» (по выражению Блока) в таком далёком месте России.

Случилось так, что я, посещая, кроме библиотеки, краеведческий музей, где в запустении, заросшие высокой травой, стояли интересные