Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

— Была, и не одна, — согласился я, имея в виду Царицу Ночи и Люду, — целых две. Да, Тамара, милая, как же мы будем...

Я замялся.

— Чего будем?

— Да с этим делом, — пробормотал я. — Ведь я здесь без... ну этих приспособлений, чтобы ребят не было.

— А, ты вот о чём, — сообразила Тамара, — так не тревожь себя. Я ведь не совсем без ума, куда мне сейчас с ребёнком!

— А как же ты?

— Да это есть такой у нас старинный способ — ягодка такая, кислая и терпкая... вот её и надо положить себе поглубже. И вреда никакого, и дело верное.

— А почему же другие женщины этого не знают?

— Да потому что дуры, учить некому. Они много чего не знают по нашему женскому делу. Да вот, вишь, и я не знаю, а ты вот знаешь, оттого те, кто учил тебя, знают больше моего.

— А ведь есть такие древние книги, где куда как больше про всё написано.

— Да ну?! Вот бы я хотела прочесть.

— Достану, как приеду в Ленинград, хочешь, тебе пошлю, адрес мне пришлёшь.

— Может быть, всё может, да времена сейчас не те для таких, как я... — Тамара задумалась и притихла.

Я, чувствуя перемену в ней, стал нежно целовать её грудь и плечи, бёдра и живот, восхищаясь её кожей и прекрасными линиями тела, уже хорошо видными в предрассветной мгле. Руки мои ласково скользили по всему телу Тамары. Она скоро стала вздрагивать и слышнее дышать.

— Что ты так меня... ровно невесту какую, — сказала она прерывающимся от волнения голосом. — Я же баба безмужняя, и видишь, с тобой как сразу стакнулась, будто блядь. Только ты не думай...

— А я и не думаю ничего, а знаю. Знаю, что ты необыкновенная, что женщина такая, как ты, встречается одна на десять тысяч, что я с тобой счастлив, вот и всё. Надолго ли — этого не знаю, но чувствую, ненадолго встретил я тебя на краю каком-то и ты вот-вот улетишь.

— Верно сказал, Ваня мой, сейчас мой... ну если так... — и Тамара, вся изогнувшись, положила мне ногу высоко на плечо. — И сюда поцеловать можешь?

— Конечно!

— А-ах! — радостно вскрикнула Тамара, обхватывая мою шею ногами.

Я прижал её всей тяжестью вперёд, придавив плечом и грудью к её груди её скрещённые и высоко поднятые ноги, вонзаясь сверху вниз в самую глубину. Тамара ответила мне новым взрывом эротического неистовства. В этом положении она не могла «поддавать» мне снизу, навстречу движению моему, но стала извиваться из стороны в сторону, яростно вертясь на члене.

Я уже израсходовал первый пыл человека, довольно долго бывшего без женщины, и пришёл в свою эротическую норму, при которой каждый раз длился около получаса, а иногда и больше. Тамара тоже пришла в полное забытьё, кончая по два раза за мой один, и эта её страсть не ослабла и к самому утру после восьмого или девятого Раза. Только сила её объятия заметно уменьшилась, йони стала воспалённой и не такой влажной, ещё туже, но почти расслабившейся, как и её распухший полураскрытый рот, готовый, казалось, бессознательно пить поцелуи без конца.

Мы уснули мёртвым сном и очнулись уже поздно утром -давно пора было завтракать. Хорошо, что я мог поехать на геологию когда хотел, так как с опробыванием отвалов на сырту мы покончили позавчера, а тереть пробы в хате должен был с рабочими коллектор.

Тамара, очнувшись, опёрлась на руку и долго рассматривала меня молча из-под полуопущенных век, лёжа рядом со мной на полу нагая. Наконец она потянулась с силой, вздохнула и сказала:

— Закрой глаза, я оденусь. Ох, всё тело будет болеть теперь. Бычок ты хороший. Сестрёнка не зря тебя приметила, смыслит...

С этими словами она выскользнула из сараюшки и, щурясь от солнца, побежала, опустив голову, в хату. Я немного погодя пошёл на речку. Обтираясь после холодной ванны, я собирался одеть сетку, но вовремя заметил на плечах, на груди и выше локтей метки от укусов и диких поцелуев, чётко выделявшихся на загорелой дотемна коже. Почему-то это не вызвало во мне возмущения, а, скорее, воспоминание о дикой ночи, заставившееся забиться сердце.

Чувствуя зверский голод, я вернулся в сарай, одел футболку и пошёл в хату завтракать. Хозяин ушёл на работу, а хозяйка всё приготовила и сидела на лавке рядом с Тамарой, обняв свою молодую сестру за плечи. При моём появлении Тамара зашлась тёмным румянцем, а хозяйка, внимательно осмотрев меня, изрекла не то одобрительно, не то осуждающе:

— Хороший!

Запрягши своего вороного Араба, я поехал принимать пробы.

На следующий день весь опробывательский отряд переводился на Ново-Уральско-Берёзовские рудники, поблизости к главной базе в Горном[71], а я оставался здесь, чтобы закончить детальные геологические исследования долины Янгиза и Янгизского сырта. Теперь одинокая работа поодаль от главной базы не смутила меня и радовала тем, что по всем нашим планам должна была занять не менее двух недель. На самом деле вышли не две недели, так как мне через 10 дней добавили горные работы — ещё недели на две.

И всё это время ночные неистовства продолжались. Странное дело — я не чувствовал потери сна — наоборот, днём была странная лёгкость в теле, а ночью половая сила, казалась, увеличивалась с каждым разом. Только какое-то равнодушие ко всему, кроме предстоящей встречи с Тамарой, овладевало мной всё сильнее.

Тамара полюбила начинать наши встречи с того, что ложилась нагая поперёк постели, подложив подушку под свой круглый и гладкий зад. Притянув меня ногами за талию (я стоял перед ней) и приняв во всю глубину, она сосредоточенно и яростно извивалась.

— Ой, как же это! — не то вздохнула, не то простонала Тамара после одного, особенно сильного взрыва страсти, когда она, вскрикивая, бессвязно говоря мне что-то и вертясь подо мной как бешеная, кончила раза два, пока я собрался. Такое иногда бывало у меня, когда сосредоточение в страсти было так велико, что, вместо поспешного конца, затягивалось всё в каком-то трансе до полного изнеможения.

И сейчас Тамара, даже не в силах убрать закинутую на меня ногу, жарко дыша, признавалась, что никогда такого не испытывала.

— Губы горят, манда тоже как в огне! И хоть распухла,