Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

китайские скульптуры, принялся расчищать эти скульптуры, чтобы рассмотреть их как следует, и привлёк внимание человека, показавшегося мне тогда очень старым. На деле ему вряд ли было больше пятидесяти лет. Это оказался один из добровольных помощников хранителя музея, представитель недобитой старой интеллигенции, в прежние времена очень много путешествовавшей по Китаю, Японии и Монголии без шпионских, как теперь, а с чисто торговыми и любопытственными целями. Затеялся разговор, в результате которого я пил отличный чай в тесном домике, похожем на тот, где жила библиотекарша, заставленном и набитом всяческими музейными редкостями — книгами, рукописями, произведениями искусства, преимущественно из Китая. Мне было предоставлено право эти книги и рисунки рассматривать, что я и делал, как только считал возможным посещать этого человека, не надоедая ему.

Но, естественно, Валя интересовала меня гораздо больше и была, по существу, единственным «светлым пятнышком» на сером, холодном фоне хабаровской осени. Я попробовал расспросить о ней у сослуживцев, но те, склонные к сплетням, как всегда бывает в маленьком мирке, удивительно мало могли сказать о ней. Лишь от одного я удостоился пожатия плеч и остроты, что Валя вообще «четыре В и ни одного Б», потому что у ней что-то неладно по женской части. Но, вновь встречаясь с нею и поддаваясь очарованию её ловких свободных движений и гибкой фигуры, я решил, что эти слухи о ней — ерунда. Очевидно, была личная трагедия, которая отбила охоту общаться с нашим полом, среди которого в те годы на Дальнем Востоке хамья было предостаточно.

Погода становилась всё холоднее, и облезлый и запущенный «парк» над Амуром, где мы обычно гуляли, стал совсем непривлекательным. Мы подолгу разговаривали в облюбованном уединённом и тёмном проходе между стеллажами, у сто лет немытого маленького окна, в библиотеке фондов.

Обоюдная симпатия росла, и при одинокости каждого из нас сближение шло не по дням, а по часам. Валя знала, что я жду только своих товарищей — начальника экспедиции и его заместителя, чтобы уехать в Ленинград. На беду (или на счастье), те застряли на золотых приисках в Керби[73] и теперь выжидали ледостава и первопутка, чтобы добраться до Николаевска-на-Амуре, а оттуда прилететь в Хабаровск на почтовом «Юнкерсе». Такое дело не могло случиться очень скоро, но неотвратимость разлуки висела над нами как меч, который однажды разрубит всё — сразу и навсегда.

Я не мог приглашать Валерию к себе в гостиницу, где со мной ютилось немало полупьяных коблов, даже когда получил на себя и товарищей отдельный номер — комнату с убогими кроватями, тумбочками и венскими стульями -гостиница эта в Хабаровске 1931 года была совсем не роскошна.

Зато у Вали мне показалось чрезвычайно уютно. Узкая, как коридор, комнатка, длинная, с одним маленьким окошком в одном конце и дверью в другом, напоминала чем-то её прибежище в фондах, но большая печка, важно выступавшая посредине комнаты, отгораживала нишу, в которой вместо дивана помещался большой сундук, застеленный тюфяками и ковром из шкур иманей — горных козлов, — мехом, дешевле которого были только лезучие оленьи шкуры.

Ближе к окну стояла узкая железная кровать тогдашнего стандарта, а рядом мог поместиться только маленький письменный стол, а ела Валя за некрашеным деревянным шкафчиком, стоявшим против тёплой печки. Дверь была сделана на совесть — из лиственничных досок, и ещё завешана одеялом — получился изолированный уютный мирок, очень хорошо действовавший на меня после полугода, проведённого всё время на людях.

Когда Валя убедилась, что я не намерен смотреть на приглашение к ней как на взаимное обязательство тут же приступить к мужско-женскому делу, она стала звать меня к себе каждый вечер, тем более что сибирский климат вступал в свои права и за окнами потрескивал двадцатиградусный, самое меньшее десятиградусный мороз, часто с резким ветерком, — мы и забыли о прогулках на берег Амура.

Здесь было так тепло, я приносил из крайисполкомовской столовой чего-нибудь вкусного по тем скудным временам, красной икры и кеты «ледникового» посола я привёз с низовьев Амура вдоволь (как знал, что в Хабаровске её доставать труднее) и всю отдал Вале, так как со склада, где лежали коллекции, всё съестное крали голодные китайцы, а в гостинице — растащили бы на закуску лихие камчатские и сахалинские рыбные деятели. Было бы совсем братское житьё с сестрой, но поцелуи, которыми мы имели неосторожность обменяться, производили своё таинственное действие в нас обоих, и это, запретное для Вали по каким-то особым обстоятельствам и тем самым сдерживавшее меня, становилось неодолимым.

Царица Ночи, Сахавет, «старуха» и «бешеная» Тамара — всё это были девушки совершенно нормальные, лишь иногда поставленные в особые обстоятельства. Мысль эта несколько охладила меня, несмотря на естественное любопытство и нараставшее давно желание, прорваться которому мешала не только сдержанность Вали, но и собственная моя умученность таёжным походом.

Однако Валя, казалось, приняла какое-то решение. Её русые, всегда гладко причёсанные на прямой пробор волосы распустились и распушились, обрамляя её слегка приострённое книзу лицо с широким лбом, чёткими прямыми бровями, удлинённым прямым носиком и довольно крупным ртом. Щёки с лёгкими западинками подчёркивали оттенок аскетизма в этом строгом, хотя и юном лице. Она опустила глаза, вставая на колени на шкуре, и вдруг, глубоко вздохнув, быстро стащила через голову платье, чулки и поясок, а затем и рубашку. Она стояла передо мной (а вернее — надо мной, так как я сидел на полу) на коленях, подняв руки к затылку, чтобы заплести в две пряди рассыпавшиеся волосы, совсем открытая до конца и беззащитная. Её тело с очень белой, «молочной» кожей оказалось сильнее, чем оно выглядело в тёмном и узком платье, плечи прямые и сильные, удлинённые пропорции торса, не очень широкие, но резко очерченные бёдра, тесно посаженные, не приострённые, а сферические, не сильно выступающие груди с очень большими тёмными окружностями вокруг сосков, как-то не гармонирующими с девической стройностью и удлинёнными, породистыми пропорциями тела русской аристократки.

Валя молча повернулась, не меняя позы, так, что блики света из печки, пробегая справа налево, яснее осветили её.

— Посмотри как следует! — вдруг сказала она, и тут я увидел, что соски её грудей обведены странными кольцами какой-то тёмно-красной или фиолетовой татуировки.

Присмотревшись, я понял, что от сосков вниз сбегают полоски того же цвета, скрещиваются на животе, обегают пупок, снова скрещиваются под ним и расходятся к паху. Острое зрение помогло мне распознать фигуру татуировки — две змеи, хвостами обвивающие соски, изгибающиеся, скрещиваясь над пупком, и обегающие его с противоположной для каждой