Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

Однако, нас не оставляли в покое, как и в прошлом году, представители треста «Верхамурзолото». Узнав, что в Могоче находятся два классных сибирских геолога, известных и по «золотой» работе, они всячески упрашивали о консультации — то одного, то другого — из маленьких, полузаброшенных приисков, расположенных недалеко от Могочи на восток, к Амазару и дальше.

На этот раз просьба заключалась в консультации старого прииска Д-к Второй, на котором работы почти совсем остановились. Получалось так, что судьба прииска зависела от консультации.

Арсеньев отказался наотрез. Усталый от длиннейшего зимнего маршрута, он посылал к чорту всех и вся, заявив, что, в конце концов, «Верхамурзолото» достаточно богато, чтобы выписать специального консультанта. Он был прав, но я, будучи начальником экспедиции, не мог отказаться посмотреть прииск — может быть, мне и удалось бы разгадать направление новой разведки. Арсеньев остался в Могоче составлять финансовый отчёт и подсчитать продукты для расчёта рабочих, а я выехал за сто с лишним километров на восток на специально присланной за мной лошади.

Возница оказался симпатичным словоохотливым стариком, крепкий конь бежал резво, и я, надёжно укутавшись, развалился в санях на сене. Впрочем, мартовский мороз мне вовсе не был страшен после громадного похода с низовьев Олёкмы через Чару в разгар зимы.

Мы ехали с одной остановкой допоздна, чтобы добраться за два дня по таёжной просеке. Снег уже осел, но всё ещё звонко хрустел под копытами, вечером ранняя луна освещала лес, весь в голубом серебре инея, а на рассвете длинные синие-синие тени испещряли снег между серыми стволами осыпавшихся листвянок.

На прииске встретили меня очень радушно и хотели поместить в конторе горного десятника, но я уже договорился с дедом, что остановлюсь у него, так как у него есть вдовая дочь и внучка, которые сготовят всё что нужно, разумеется, из продуктов, выданных Союззолотом, — время для Сибири было голодноватое.

Когда я сказал об этом начальнику прииска и местному маркшейдеру, они почему-то заулыбались, охотно соглашаясь. Прииск почти совсем обезлюдел, только с десяток рабочих ещё ковырялись в шурфе в верхней части отвода, а большая часть их перешла на другую делянку в тридцати километрах через водораздел. Здесь оставались золотоскупка, управление, архив и пробирня, обслуживавшаяся тем же начальником прииска. Я с хода погрузился в документы разведок, обнаружил, как и везде, недобитые шурфы (до плотика) — вопиющую безграмотность, настолько недопустимую, что невольно приходили мысли о преднамеренности этого дела. Может быть, то было влияние всеобщей шпиономании и «охоты за ведьмами», которые усиленно воспитывались партией Сталина в то время.

Я назначил контрольную «добивку» через пять шурфов по профилю поперёк долины и три шурфа вдоль. Если бросить на это дело всех оставшихся рабочих, то требовалось не меньше четырёх-пяти дней, особенно с подвозкой дров для пожогов, которые приходилось доставлять уже издалека — вокруг прииска на километры было всё начисто вырублено, как и на всех старых приисках.

Делать было нечего, выпивать с начальством я не горазд, охотник из меня никакой. В общем, я обосновался у гостеприимного деда, отсыпался вволю и поедал в огромном количестве пельмени и блины.

Значение таинственных улыбок управляющего и маркшейдера очень скоро разъяснилось — внучка деда, Люба, была хорошенькая дерзкая девушка, ходившая, озорно выпятив грудь, и острая на язык. Говорили, что её благосклонностью пользовались многие приезжие (за мзду, разумеется).

Я не имел никаких амурных намерений после тяжёлого таёжного пути и считал за самое приятное — наесться и спать. Очевидно, я не заслужил уважения у Любы, но зато гораздо большее у её матери, Катерины, кажется, Афанасьевны, не помню уж точно, которая, видимо, не всегда поощряла «промышленность» своей дочери. Однако, деду моё целомудрие не нравилось — он, очевидно, и привёз инженера к себе, чтобы внучка поживилась.

Прошло три дня, и дед принялся топить баню — у них была своя собственная, а дров навезли для разведки. Я с удовольствием согласился помыться и даже попариться, так как в Могоче с мытьём было сложно — или гнусная общественная баня, или железнодорожная за четыре километра от нашего дома, и мы обходились тазами в кухне у хозяев.

Я только попросил, чтобы семейство помылось вперёд, так как боюсь очень большого жара. Я отдал своё бельё, надел дедову рубаху и выждал, пока все явились сияющие, как медные тазы, распаренные и ублажённые. Дед вымылся первым и блаженно сидел на лавке, вытянув стакашок спирта, который я заранее выпросил в золотоскупке для банного случая.

— Ну, теперь ты, инженер, не отвертишься, не мерин же ты, в самом деле! — сказал дед. — Чего зенки выкатил, пойдёшь с Любкой, она спину потрёт!

Я давно знал этот прежде очень распространённый в Сибири обычай для уважаемых гостей, родившийся, очевидно, из малого числа женщин среди первоначального населения.

— Зачем же она пойдёт? — ответил я несколько смущённо, потому что мне не хотелось обидеть славного старика. -Я с ней не сговаривался!

— Ещё чего! Скажу — и пойдёт. А ты что ж, откажешь ей в удовольствии? Ведь не со всяким так можно, сейчас много народу порченого, больного.

— А ты почём знаешь, что я не порченый и не больной?

— Вижу. Я, знаешь, инженер, повидал тут всякого народу, ходил по тайге и в жилухе от Нерчинска до Хабарова.

Речь старика прервалась приходом обеих женщин. Люба метнула в меня особенно выразительный и обещающий взгляд.

Странное упрямство овладело мною. Мне вовсе не захотелось, чтобы меня вот так на примитивной приманке тащили за собой. Отказаться — в этом положении было невозможно, и я нашёл выход.

— Люба мне слабоватой кажется, — покраснев, сказал я, пристально взглянув на Катерину Афанасьевну, — вот если бы вы согласились...

Моё заявление потрясло всех, кроме деда.

— А что такое? Почему бы тебе, Катька, и не попытать счастья с молодым!

Действительно, мне тогда, в двадцать восемь лет, хозяйка казалась пожилой, на самом деле ей было лет тридцать шесть, вряд ли более.

Хозяйка залилась румянцем, опустила голову, взявшись за щёки ладонями. Я впервые посмотрел на неё как на женщину. Застиранное ситцевое платье туго обтянуло её под распахнутой, едва наброшенной на плечи шубейкой. Груди, несомненно, ещё крепкие, поднялись от взволнованного дыхания, выступило сильное полулуние подтянутого живота, ещё резче подчёркивая крутые, очень широкие бёдра. Это была женщина в полном расцвете женских сил, и