Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

сильно привлекавшей меня девушке были безрезультатны. Мириам, слабо улыбаясь, отвечала, что всё это не имеет никакого значения, так как ничем важным, особенным или красивым она не занимается в жизни, а если так, то не всё ли равно, уборщица она, архитектор или маленькая артистка — это не имеет отношения и не накладывает никакой печати на наше знакомство.

Удивлённый и в то же время как-то очарованный странным взглядом на жизнь, я прекратил расспросы, а также перестал интересоваться, замужем ли она, после того, как на этот вопрос она ответила «я — женщина» и категорически ограничилась двумя этими словами. Но мы встретились под карагачем ещё раз — ещё одно странное свиданье в самые знойные часы дня, в затихшем под ослепительным солнцем городе.

Я издалека смотрел из тени, как приближалась Мириам — она теперь шла без грусти, как в расставание позапрошлого дня, а высоко подняв голову, стройная и прямая. Её походка с первого же момента показалась мне особенной — лишь много лет спустя я узнал, что так обучают ходить в Европе киноартисток и моделей ателье — ставя вытянутую прямо ногу на пальцы, так, что ступня поворачивается при последующем шаге носком наружу и лишь после этого опускается на высокий каблук.

Эта походка красива лишь у женщин с очень правильным сложением, так как у других будут слишком вертеться бёдра с неприятно вызывающим оттенком.

Широкие бёдра Мириам слегка раскачивались на ходу, в сочетании с постановкой ног говоря понимающему взгляду о большом достоинстве женского сложения, очень интимном.

Разглядывая Мириам под ярким солнцем, в сегодняшнем её платье, тоже белом, я заметил, что она не носит лифчика, и, действительно, он ей совершенно не нужен. Лишь очень зоркий взгляд (или любящий) мог заметить, как чуть-чуть просвечивают сквозь плотную ткань платья тёмные соски её крепких девических грудей.

Сколько лет было Мириам? Я не задал ей этого вопроса, а на вид девушке можно было дать года двадцать два — двадцать три, но потом я решил, что ей было больше.

Мириам подходила ко мне, вся пронизанная золотым ореолом солнечного света. Руки нервно прижимали к боку маленькую сумку простой кожи, на изрытом мелкими оспинками лице блестели жемчужинки пота, а прозрачные серые глаза светились огневыми искорками радости и беспечной силы. Мне уже нравились эти свидания в знойные часы полудня, но сегодня я сообщил Мириам, что буду занят четыре-пять дней напролёт, без единого свободного часа. Мириам сжала мои руки, державшие её ладони, и дыхание её участилось.

— Значит, скоро? — спросила она.

— Что скоро? — не понял я.

— Отъезд Академии!

— Да, осталось немного, самое большое недели на две.

Пристально глядя на меня, девушка молчала. Я потянул её к себе, чтобы поцеловать, и впервые она не освободилась, как раньше, ловким поворотом сильного тела. Её губы дрогнули, встретившись с моими, глаза закрылись, и она рванулась резко, почти ожесточенно. Но тут уж я держал крепко, и при достаточной силе руки мои становились железными.

Я только почувствовал, как напряглось и стало твёрдым все её тело, как углубилась бороздка вдоль спины и выступили мускулы.

Губы Мириам раскрылись и прильнули к моим, кончики твёрдых грудей упёрлись в мою грудь сквозь тонкую одежду. Девушка вздрогнула, застонала почти с отчаянием и, отодвинувшись от меня грудью, крепко прижалась животом и бёдрами. Её руки то притягивали мою шею, то выпрямлялись, отталкивая меня.

И вдруг она вся тесно слилась со мной, а язык меж полу-раскрывшихся губ коснулся моего. Это было так неожиданно после твёрдой неуступчивости Мириам на нескольких свиданиях, что я даже на секунду ослабил руки, и в новой попытке сопротивления девушка освободилась. Грудь её вздымалась, резко обозначая напрягшиеся соски, широко раскрытые глаза смотрели на меня, как мне показалось, с испугом или даже ужасом.

— Какая вы... особенная, — глуповато пробормотал я, опять завладевая её руками и искоса оглядывая направо и налево пыльную улицу.

— Вы можете освободиться на целый день? — задыхаясь, спросила девушка.

— Почему день, а не вечер или ночь, Мириам?

— Так надо!

И я согласился освободить завтрашний день под предлогом поездки на станцию Пишпек.

И мы уговорились встретиться в верхней (к горам) части города, в известном нам обоим месте у головного арыка.

Далёкие снежные горы ещё не освободили свои подножия от голубой пелены сумерек, а я уже сидел на больших камнях, смотря, как быстро укорачивались ещё длинные тени пирамидальных тополей — могучих деревьев, в два ряда огораживавших головной арык — главную водную артерию города. Сильный поток здесь уже не издавал мелодичного журчания, а глухо шумел, стремительно мчась по крупной гальке на другой конец города.

Меня всегда гипнотизирует быстро текущая вода, и я очнулся только тогда, когда почувствовал на себе взгляд Мириам. Она не изменила белому цвету и своим открытым сандалетам на высоком каблуке, только на голове красовалась яркая, с пёстрым кашгарским шитьём, тюбетейка. Девушка присела рядом и, погрузив руку в холодную мутноватую воду, приложила мокрую ладонь к горячему лбу.

Я хотел поцеловать её, но она, как ни в чём не бывало, легко вскочила на ноги и предложила итти. Мы направились за пределы города через маленькие посадки кукурузы, сделанные в это голодное время повсюду, куда только могла достичь вода. Все эти индивидуальные маленькие огороды были уже убраны, и здесь царствовало полное безлюдье и тишина, нарушавшаяся лишь звонким шелестом ветра по иссохшим кукурузным стеблям.

Мы шли по узким тропкам между зарослями, поворачивая то направо, то налево, и почти не разговаривали. Молчание и торжественная сосредоточенность Мириам как-то обескуражили меня. Как я понимал, мы шли куда-то, где могли быть свободными и спокойными, в какой-то дом или убежище, но почти хмурая серьёзность девушки, лишённая какого-либо кокетства или веселья, противоречили пути влюблённых.

На секунду я подумал даже, что я очень мало знаю Мириам, вернее, совсем не знаю, но сразу же посмеялся сам над собой в душе. Взять с меня, кроме парусиновых брюк и защитной рубашки, было совсем нечего, а находившаяся в кармане сотня рублей в тогдашнее военное время не представляла интереса даже для карманника.

Слева начался большой арык с деревьями вдоль него, и мы вышли из зарослей остатков кукурузы к небольшому холмику, на котором, совсем спрятавшись за высокими колючими кустами джиды, находился небольшой глинобитный домик. Сердце моё заколотилось — я понял, что мы пришли. Мириам, оглянувшись, быстро повлекла меня за руку сквозь проход в кустах, обежала строение