Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

Эти прекрасные слова простой русской женщины я запомнил навсегда.

Короткая повесть о Мириам Нургалиевой твёрдо отпечаталась в душе поверх множества памятных меток, дум, тягостных воспоминаний и нежных или радостных картин прошлого.

1943 год. Фрунзе[81], куда я прибыл после тяжёлой болезни и был вскоре назначен членом тройки по реэвакуации Биологического отделения Академии Наук. Августовские знойные дни и прохладные ночи, длинные улицы, покрытые мягкой светлой среднеазиатской пылью, улицы, путь по которым сопровождает непременное журчание узких арыков и резкая тень высоких тополей.

Было хорошо поздними вечерами возвращаться домой после обхода разбросанных по всему городу «точек» — возвращаемых в Москву лабораторий или шагать через огромный, заросший колючками пустырь из находившейся за тридевять земель столовой. Хорошо потому, что прохладный ветерок со снеговых гор обвевает тело сквозь лёгкую полотняную одежду, и всё сильнее чувствуешь, как растут в теле мощь и удаль ещё не прожитой молодости, возвращается весёлая беспечность и то особенное, восхитительное ощущение, которое свойственно только юности или более зрелым романтикам, обладающим достаточным запасом здоровья и энергии, — ощущение, что за каждым поворотом дороги, за углом дома вот-вот встретится что-то совершенно особенное, ещё никогда не изведанное, полное новой и невиданной прелести.

Сумерки ещё не спустились на город, и был тот час, о котором пишет Паустовский[82] и говорит, что японцы называют его хораи — час, когда исчезают резкие тени, но ещё не угасает свет, хотя блекнут и насыщаются особенной серебристостью все краски, но в то же время всё становится каким-то необычайно отчётливым, а бескрасочность и «бестенность» света придают всему окружающему какой-то неведомый в наших северных местах короткий и глубокий покой.

Впереди меня шла девушка в белом платье, легко перескакивая через канавки — отводы арыков в пробитые в стенах заборов дыры для поливки садов. Длинная улица, обрамлённая глинобитными дувалами, была пуста и тиха. Моё внимание невольно сосредоточилось на девушке, и тотчас я увидел её великолепное сложение — высокую, открытую низко шею, прямые, но не широкие плечи, очень тонкую талию, перехваченную узким ременным поясом, очень широкие и крутые, удивительно красиво очерченные бёдра, стройные загорелые голые ноги в запылённых серых сандалетах. Голова была ничем не покрыта — только массой густых и вьющихся чёрных волос, в беспорядке обрамлявших виски и прикрывавших ухо, видное мне в четверть оборота. Сзади и по темени волосы разделялись на прямой пробор и были заплетены в две длинные косы, достигавшие своими разлохматившимися концами почти до подколенок.

Я всегда любил женские волосы и не удержался от громкого восхищённого восклицания:

— Вот это косы!

Чуть-чуть обернувшись, но глядя вперёд, не на меня, девушка (очевидно — молодая женщина) спокойно ответила:

— Разве это косы! Значит, вы не видели настоящих кос!

— Может быть, не видел, — ответил я, ускоряя шаг, чтобы догнать незнакомку, — но те, которые вижу, — для меня — просто прелестны! Как и вы сами!

— Так уж уверены, — насмешка зазвучала в реплике девушки, — смотрите, не спешите признаваться, не разглядев! Иначе потом будет стыдно!

— Не будет, — с великолепной уверенностью настаивал я, — достаточно я видел. И не ошибаюсь... потому что я знаю женщин! Я бы гордился знакомством с вами.

— Если так, смотрите, — девушка вдруг остановилась так резко, что я чуть не налетел на неё, и повернулась лицом ко мне.

Я увидел большие серые, казавшиеся особенно прозрачными под чёрными, как уголь, бровями и чёрными волосами, глаза, смотревшие на меня пытливо, внимательно и, как мне показалось, с тревогой. Круглое лицо, правильный короткий нос, твёрдый, хорошо очерченный профиль, чуть заметные монгольские черты в скулах и в разрезе глаз, но не губ, изогнутых капризно, по-европейски.

И всё это было бы вполне красивым и соответствовало бы всему облику девушки, если бы не множество глубоких ямок и шрамиков от оспы, покрывавших всё лицо и совершенно снимавших красоту обличья, более того, даже исподволь огрублявших лицо, придавая ему простое и неизящное выражение. Теперь я всё понял, и её тревогу тоже. Но для меня красота тела имеет такое важное значение, настолько важнее красоты одного лица, что это испорченное оспой лицо не разрушило возникшего очарования!

Ясные серые глаза старались прочитать мои скрытые чувства, а я и не старался лицемерить. Необыкновенная притягательность незнакомки, ощущение редкой живости её души, великолепная её фигура — всё это было куда как сильнее красивого лица, какие не так уж редки — мы часто их пропускаем, оставляя без внимания именно потому, что они не оживлены подлинной силой чувств.

Лёгкая тень улыбки скользнула во взгляде девушки, и она переступила, готовая повернуться.

— Не уходите, прошу вас, — горячо взмолился я, — раньше, чем мы познакомимся!

И я назвал себя. Девушка вдруг решительным движением подала мне руку, назвавшись Мириам Нургалиевой. Я взял её за тонкое запястье и, быстро поднеся к губам, крепко поцеловал. На две-три секунды рука девушки сжала мою, потом Мириам освободилась. Я пошёл с ней рядом в угасавшем дневном свете, говоря о себе, когда вдруг она встала как вкопанная.

— Я знаю, видела вас в Академии Наук, — она подразумевала помещение Фрунзенского Пединститута, временно отданное под институты Академии и под организующийся Киргизский филиал.

— Вы там работаете?

— О, нет! Но дальше вы со мной не идите. До свиданья! — и снова её сильная рука протянулась ко мне, и снова я поцеловал её.

— Мириам, мы увидимся? Когда? — и на её предложение встретиться в субботу, то есть почти через неделю, возмущённо воскликнул: — Завтра!

— Пусть завтра, — внезапно уступила Мириам, и мы сговорились встретиться под большим карагачем (есть на улицах Фрунзе такой исполинский тысячелетний карагач с невероятно широкой кроной и густой тенью под ним) в самый жаркий час дня.

И я увидел её снова в том же безупречно белом платье, с так же по-девичьи заплетёнными косами. И мы стояли долго в почти чёрной от контраста тени и говорили, а вокруг слепящий знойный день разогнал всё живое по домам и победно затоплял улицы, дыша жаром от глинобитных стен и жёсткой, как цемент, пыльной дороги.

Потом Мириам распрощалась со мной и медленно пошла, чуть опустив голову и не оглядываясь... до следующей встречи.

Мои расспросы в естественном желании узнать побольше о так