Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

порывисто раскачивать широким задом, пока я, обняв её бёдра перед своей грудью, нещадно мял и ласкал её хорошие крепкие груди, широкие и тесно посаженные, как раз какие мне всегда нравились больше всего.

Потом она вытянулась на лавке, прикрывшись рубашкой, и застенчиво спросила:

— Довольно? Хорошо ли тебе было?

— Очень хорошо, даже слишком хорошо, чтобы я отпустил тебя.

— Как, ты хочешь ещё сейчас? — с неподдельным удивлением спросила хозяйка.

— И сейчас, и потом, - заявил я, видя в этой сильной женщине отличную партнёршу, и даже менее требователь-ную, чем я ожидал сначала, глядя на её мощное женское тело, — я хочу вас и после бани.

— Какой ты... — тихо засмеялась Катерина, — только что мял, как хотел, совсем голую бесстыдницу, и на вы называешь. Или у вас в России так?

— Не в России, а у кого как. Кто возьмёт женщину и потом считает себя вправе делать любую грубость, а я, если уж Целую женщину, так чем больше целую, тем больше уважаю.

Катерина помолчала, потом отбросила рубашку и отдалась мне с ещё большим желанием.

Когда мы пришли в дом, то были встречены недоброжелательным восклицанием Любы:

— Ну и долгонько же вы мылись! Али инженер больно грязен оказался?

Катерина вспыхнула, а я как-то парировал ее шпильку. Мы уселись за стол, выпили спирта с дедом, наелись пельменей. После ужина Люба вскочила и сказала:

— Я пойду к Саньке, может, там и заночую, — и посмотрела на мать сузившимися глазами.

— Заночуй, что ж, время позднее, — спокойно ответила уже оправившаяся от смущения хозяйка.

Девчонка убежала, хлопнув дверью, дед полез за печку, а Катерина постелила мне в своём закутке за дощатой перегородкой, где они спали вместе с Любой, пока я помещался в передней «горнице». Мы улеглись на широкую дощатую кровать, и Катерина погасила лампу.

Я заставил её снова снять рубашку, и последовала длинная ночь, наполненная страстью. Если я накопил её много, давно уже был без женщины, то, очевидно, то же самое было у Катерины. Она крепилась, чтобы не разбудить деда яростным скрипом деревянной постели, вскриками и поцелуями, но дед, очевидно, всё же проснулся и выкурил, кашляя, пару самокруток.

Я научил Катерину отдаваться лёжа на подушке и на животе, исцеловал, испятнав, всю её гладкую, белую, без всяких волосков, как у всякой хорошей русской женщины, кожу, измял, и оба мы, умученные, крепко уснули.

Утром меня рано разбудили посланные от маркшейдера -в двух шурфах поперечной линии, вставших на гранитную дресву, оказалась золото, ещё не в промышленной концентрации, но в количестве, подающем большие надежды. Я ещё раз просмотрел профиль, увидел, что плотик в долевых шурфах, по-видимому, очень глубок для разведки наспех, и назначил ещё два шурфа в поперечной линии. Забегая вперёд, скажу, что они нащупали ответвление древнего русла речки и дали золото, не слишком много, но всё же окупили и затраты на разведку, и мои скороспелые усилия.

Я работал в конторе и на разведке до вечера, а перед глазами нет-нет да появлялись безупречно гладкие, чистые и стройные ноги с широкими икрами и тонкими щиколотками, обнимавшие меня так беззаветно в бане и всю ночь. Вконец усталый, я пришёл домой, поел, завалился спать и проснулся лишь поздним вечером. Люба с матерью улеглись на моём месте. Встав, напившись и покурив, я снова улёгся и тихонько позвал Катерину. После нескольких минут приглушённого шёпота между Любой и матерью Катерина явилась ко мне и нырнула под гостеприимно откинутое одеяло. Я сразу же в нетерпении принялся снимать рубашку, но Катерина стала удерживать меня, шепча, что Люба тут.

— А если бы на твоём месте была Люба, — спросил я, — разве она стала бы стесняться? Бывало так?

После некоторого колебания Катерина покорилась, а уже после второго раза вертелась и вскрикивала так же, как и в прошлую ночь. Время было уже близко к утру, когда во время какого-то более громкого стона Катерины вдруг раздался злой голос Любы:

— Слушай, мать, тебя уже прут в восьмой раз, как тебе не стыдно!

— А ты что считаешь, скверная девчонка, — сердито сказал я.

Катерина неожиданно фыркнула и продолжала смеяться, уткнувшись в моё плечо. Воцарилось молчание. Немного погодя Люба встала и принялась возиться, негромко переговариваясь с дедом. Катерина сладко потянулась.

— Ох, всё тело болит, будто черти на мне ездили...

— Как ты сказала, — воскликнул я, — вот так спасибо!

Катерина принялась смеяться пуще прежнего.

— Ну и сказанула я! Дак ведь взаправду ездил ты на мне без милосердия! Издержалась вся я, руки-ноги болят, поясницу ломит.

— Так ведь не восемь же раз, наврала девчонка.

— А я посчитала тоже. Ошиблась Любка — семь, — погромче закончила она, — ну и пусть будет, сколько она сказала! — и Катерина звучно поцеловала меня, смело, не по-простому, закидывая ногу на мою поясницу.

Её гладкие бёдра с твёрдыми мышцами были столь широки, что, обнимая меня, образовали круг, горячий, сильный, обладавший магической силой желания, и я загорелся им, но распухшая йони с трудом уступила мне.

Катерина вскрикнула:

— Ой, стало совсем туго! Что это, вроде я и не баба! Всё горит, отвыкла я, наверное... ох!

Но тут я преодолел тугое кольцо, и она вскинула ноги, подставляя груди выгибом стана. Сквозь туман желания я смутно услышал хлопок двери...

Потом мы уснули, а когда я встал, то хозяйка уже накрыла стол к завтраку с неизменными «блинками», густо политыми отличным «союззолотовским» алтайским маслом.

Дед уехал по каким-то делам, а когда я пришёл в контору и меня поздравили с «золотишком», то маркшейдер спросил вдруг:

— Ты что же это, инженер, или чем Любку обидел, что она уехала в Могочу на неделю?

— Ничем я не обижал! — энергично возразил я, и тогда маркшейдер решительно заключил:

— Значит, ты ей не показался!

— Значит, не показался, — согласился я.

А ещё через два дня Катерина пошла провожать меня вечером, так как мы с дедом выехали в ночь — я и так запоздал на два дня против положенного времени, и из-за отсутствия связи Арсеньев мог приехать на поиски. Катерина долго целовала всё моё лицо, крестила меня и шептала сквозь слёзы:

— Сладкий мой! милый мой! Никогда раньше не мыслила, что это дело может быть таким... — она помедлила в поисках слов, — ясным и горячим,