Библиотека счастливых - Кали Кейс

Он поднимает блестящие от слез глаза, и мы – взволнованные, растроганные – в то же время чувствуем себя и более свободными, и легкими. Все молчат, игра окончена, сегодня вечером мы дальше не двинемся, обменялись частью наших душ и поняли, что болит у других, почувствовали, где у них шрамы.

Леонар нарушает молчание. Улыбнувшись Карине, он мягко говорит:

– Твоей маме очень понравилась бы эта игра.

– И правда, она любила общение. Помнишь, как мама учредила семейный совет по воскресеньям вечером?

– От этого я был совсем не в восторге. Но собрания всегда заканчивались ужином…

– Цыпленок на гриле с картошкой, мы ужинали в гостиной. До сих пор помню этот вкус, и как вся кухня благоухала. Я так любила наши воскресенья.

– Я тоже. А помнишь субботние художественные занятия?

– О да, еще одно мамино увлечение.

– Так вот почему ты хотела, чтобы я по выходным непременно рисовал или лепил! – восклицает Бастьен. – Что за уродцы у меня получались! Человечки, которых я пытался лепить из глины, были похожи на водоросли.

Мы смеемся, и Карина прибавляет:

– Благодаря ей я всегда любила заниматься живописью. Картины в прихожей… Это мои. Я записалась на курсы и хожу туда с тех пор, как мы приехали в Париж. Я даже повторила картину, которую написала мама, знаешь, ту, с белыми розами.

– Эту я любил больше всего.

– Я знаю… А фотографии ты видел?

– Фотографии?

– На противоположной стене я развесила фотографии. Ваша с мамой свадьба, и наша поездка в горы, когда я была маленькая. Мне было пять лет, и ты впервые поставил меня на лыжи…

Я отвожу глаза, избегаю его взгляда, а он, должно быть, теперь понимает, почему я в прихожей имитировала танцовщика из клипа «Триллер».

– Я их не видел, но прекрасно помню, как ты впервые встала на лыжи. Ты смеялась, потому что не понимала, что это за развлечение у людей, зачем они прицепляют к ногам дощечки. А потом разогналась и врезалась в елку. Но даже валяясь вверх тормашками, ты продолжала смеяться.

Он улыбается, и я впервые замечаю, как во взглядах, которыми они обмениваются, светится нежность. Карина краснеет, и я так и вижу, как она сбрасывает с плеч тяжелый груз. Черты ее лица смягчаются, словно она осознает, что ей может быть приятно проводить время с отцом. И Леонар, похоже, осознает, что воспоминания о Рози и минувшем счастье могут смягчить боль утраты. Он наконец произносит спасительные слова, которых Карина, должно быть, ждала.

– Простите меня за мое поведение. Бастьен, Карина, мне хотелось бы, чтобы вы приняли мои извинения. Да, Рози может жить в наших воспоминаниях, я с этим смирился. Знаю, нам не вернуть трех последних лет, но… может быть, мы лучше распорядимся следующими? Что вы на это скажете?

Бастьен восторженно, с сияющими глазами, отзывается:

– Конечно!

Карина лучше справляется с эмоциями и более сдержанна, но наша встреча явно принесла свои плоды.

– Давайте попробуем, – отвечает она. – Может, нам приехать с тобой повидаться на Пасху и поискать шоколадные яйца в саду?

– Отличная мысль! Может получиться весело.

Леонар поглядывает на меня, желая заручиться моим согласием, и я с улыбкой подтверждаю:

– Буду очень рада!

Поскольку я выпила три стопки водки (хорошо еще, что шампанского, когда мы только приехали, – всего несколько глотков), прошу у Карины кофе покрепче и воды. Она встает, приносит всем кофе и чай, а потом мы наконец едим то, что хозяйка приготовила. Мы сидим у нее еще два часа (и я постепенно трезвею), разглядывая семейные альбомы, фотографии Карины, затем Бастьена с самого рождения, и с удовольствием слушая всевозможные смешные истории, которые рассказывают нам Бастьен, Леонар и Карина.

Когда мы начинаем прощаться, дочь Леонара просит подождать еще пять минут, уходит и возвращается с большой картиной.

Белые розы.

Леонар крепко ее обнимает и уносит с собой творение Карины. И воспоминание о Рози.

А я покидаю Париж, увозя с собой крохи Лионеля и Колин.

Глава 19. Перемены…

Мы вернулись домой, и жизнь снова идет своим чередом. Со всеми этими разнообразными эмоциями последних дней мне казалось, что я уехала, по меньшей мере, три месяца назад, а на самом деле сейчас всего лишь конец марта. И мне становится грустно, когда я понимаю, что Вивианна все еще в клинике и я не скоро увижу, как она расхаживает по дому со своей неизменной метелкой из перьев. А если говорить начистоту, то история Камиллы тоже взволновала меня куда сильнее, чем мне хотелось бы, и я стараюсь ее избегать.

Очевидно, поскольку я еще не усвоила или не поняла (а может, и то, и другое) некоторых элементов своего прошлого, жизнь без конца возвращает меня все к тем же испытаниям, чтобы я поработала над собой. И потрудиться еще придется. Сидя на кровати в своей комнате, я поднимаю глаза к небу и вслух говорю «ну, спасибо», обращаясь неизвестно к кому.

– Кого это вы благодарите?

Ну вот – надо было закрыть дверь. Наклонившись вперед, различаю конец трости… и Леонара на другом ее конце.

– Вам когда-нибудь случается не подслушивать и заниматься своими делами?

– Не реже, чем вам. Можно войти?

– Вы же все равно войдете, даже если я скажу «нет».

Леонар улыбается, входит и садится на стул.

– Ну, рассказывайте. Что с вами такое?

– Это все Камилла…

– Не может быть, неужели она и вас заставляет пить ее отвратительные снадобья под предлогом, что они полезны для вашего здоровья? Да нет, судя по вашему лицу, все куда серьезнее. Это из-за того, что она сделала в шестнадцать лет?

Он тактично не произносит слова «аборт».

– Почему жизнь так несправедлива? Почему она дает тому, кто ничего не хочет, и отнимает у тех, кто…

– Что помогло бы вам почувствовать себя лучше?

– Если бы я только знала…

– Хотите поговорить со мной про Колин?

Я несколько секунд обдумываю его предложение и понимаю, что Леонар преодолел боль утраты, чтобы поговорить с дочерью о Рози.

– Вам в самом деле стало легче оттого, что вы поговорили с Кариной о своей жене?

Он кивает. Я пожимаю плечами.

– Ну… в конце концов, попытка – не пытка.

– Не совсем. Можно даже сказать, что это эмоциональная пытка. Но от этого становится лучше. Знаете, что сказал писатель Сильвен Трюдель? «Тот, кто ушел из жизни, не умирает по-настоящему до тех пор, пока есть кому вспомнить о нем».

Я